RSS лента

Путешествие вглубь

Как "ковалось" моё смирение

Оценить эту запись
Рассказ одной женщины:

… а однажды я ночевала у алкоголиков
и было это страшно и жутко.
понять меня сможет лишь тот, кто сам «падал» с таких же высот, как я.
…но упал не сам. А с «помощью».
И упал «не сам», а с ребёнком (девочкой).

Так получилось, что в тот день нам опять было негде спать и ночевать; дом наш был занят оккупантами, и мы оказались на улице.

На улице - 30;
на улице – совершенно чужой город (пригород) и 10 часов вечера;
что делать? Куда идти? Где спать? Со мной – ребёнок.

И (вспомнилось), что как-то раз (летом) заходили с супругом к его другу; зашли случайно (типа «воды попить»), а муж сказал мне: «Смотри и запомни!», как-будто предчувствовал.

Жил друг в частном секторе;
ходить туда в ночную пору было не принято: хозяева спускали собак с цепей, и они правили там свой, «собачий бал».

Это место было, похоже, единственным, где я могла, «постучав пальчиком», провести ночь свою.

Мы пошли (я и моя доченька);
холодно, зябко и страшно; холодно вокруг, зябко в душе, страшно глазам и сердцу, мозгу и сознанию.

Идём, и не ведаем, куда идём; дочь, конечно, боится (к тому моменту мы уже много чего с ней пережили), поэтому, шли и смотрели вперёд, а уж что там будет? Одному Богу известно.

Собаки лают, мороз лютует; ходим, ищем; я была там всего 1 раз, днём (было светло), а сейчас – почти ночь; да и кто там нас ждёт? А пустят ЛИ? А сумеем ЛИ объяснить, кто мы, откуда и зачем пришли в дом их?

Там - очень (очень!) «странный» отец, больная (в инсульте) мать, которая и днём и ночью стонет на своей кровати, и дочь, живущая со своим «мужем» - почти что алкоголиком (трудно было не пить в том месте; люди брошены на произвол судьбы, ни работы, ни денег; далёкие девяностые...).

У нас – ни копейки денег, чтоб купить хоть «краюху хлеба» и прийти в чужой дом не с пустыми руками.

Блуждаем, но движемся (так теплее);
собаки (очевидно, Господом «наученные»), даже, кидаясь, не делают нам особой беды;
мы с дочей от страха «блеем», не хуже, чем две козы; собаки нюхают, и, виляя хвостами, отходят, а мы, вздохнув, идём дальше. Но куда? Не знаем.

Наконец, кажется, и этот дом; я видела его летом, в зелени и цветах, да и настроение моё тогда было другим; я была испугана бедностью, безысходностью и запахом этого жилища, запахом, который я очень давно узнаю из тысяч других запахов: запах бедности и … алкоголизма.
Да, это пахнет совершенно непередаваемо: бедность, неприкаянность, ветхость и не уют.
Теперь же, в темноте и изморози, домик мне казался ещё меньше, тёмен, и калитка закрыта.

- О, Боже… неужели при моей деликатности мне стучать ночью в двери к тем, кто не ждёт меня? Может, спят уже? А, может, пьют свою очередную бутылку водки (с другой стороны дома, где окон с дороги не видно)?

... а ещё мне вдруг вспомнилось, что в баньке (при домике), живёт (или жил?) брат женщины-хозяйки, который сидел в тюрьме за изнасилование. Волосы стали подниматься на голове моей; я – с девочкой, доченькой. Никто не поймёт, кто сам в таком не был…

Калитка закрыта. Открывать? А если – пёс? А если там – ещё страшнее, чем то, откуда мы сбежали? А если там – насильники и никого больше? Волосы шевелились, а решение принимать нужно было… времени не оставалось: мы начинали мёрзнуть.

Итак, мы - пред дверью (калитку я уже открыла); стоим, стучим. Никого нет!

- Как?! (Караул…) Время – почти что полночь, куда же нам пойти теперь??? Боже!!! Боже!

Шторка дрогает, включается свет; испуганное лицо хозяйки, укрывшись ладонями, рассматривает темноту и нас в ней: «Люда, Людочка, это я: Кира и дочь моя. Людочка, пусти нас: беда у нас».

Шторка возвращается на место, а тишина плотно наваливается на уши: движения в доме не слышно (я не знаю его нравов… вдруг, никто нам и не откроет?)

Но (о чудо!) - скрип половиц, щелчок засова, и хозяйка, укутанная в шаль: «Кто тут?»
- Люда, Людочка. Это мы… прости нас, Людочка… но нам совершенно негде ночевать; в доме у нас - беда…

- Господи, Кира?! Входите.

Через совсем немного времени мы раздеты и относительно «обласканы» хозяйкой; мы сидим в крохотнейшей «кухоньке» и ведём свою плавную беседу;
в избушке - тепло, и страх, присутствующий до этого почти что в каждом моём шаге, куда-то «делся»;

стонет и требует ответа мать хозяйки, вопрошающая «кто это явился в дом наш ночью? А не хотят ли обокрасть нас? А что это за люди, Людмила?» Женщина больна и ничего не стесняется. От каждого её вопроса мои плечи никнут, а Людмила отвечает матери твёрдо и верно; мать, вроде, успокаивается. Есть ещё старый дед-отец; он сидит невдалеке от нас на маленькой табуреточке; его уличные валенки, распарившись от влаги и печного жара, рассказывают нашим носам, где дед ходил сегодня; дед курит газетную самокрутку, кашляет, и из-под кустистых бровей откровенно рассматривает нас, ночных «гостей».

То, что мы должны будем переночевать у Людмилы, она уже поняла; вопрос в другом: мы с дочерью кушали последний раз ранним утром
и если я (от ужаса содеянного) могла терпеть свой голод и дальше, то доча, думаю, кушать хотела очень.

Хозяйка, расспросив, поставила чайник на печь и поинтересовалась, хотим ли мы кушать. Я поспешно сказала, что нет (не хотим), но Людмила, очевидно, и без нас понимала, «кто мы» и откуда (в данный момент); она полезла в погреб, и достала оттуда 2 или 3 огромных, ядрёных луковицы. Я не знала, что она будет с ними делать. Людмила поставила на огонь сковороду, крупно порезала лук и налила немного масла, лук стал шкварчать и очень приятно пахнуть. Хозяйка ещё куда-то наклонилась и достала четвертинку хлеба. Обычного, серого хлеба. Мы же вытащили из карманов пару пакетиков чая, которые успели стащить (при побеге) из дому.

- Ну, девчонки, извините: больше есть у меня нечего.

Кто-нибудь поверит, что я, сколько жить буду, буду нести «груз» из глаз своего ребёнка? …когда она смотрит на меня (а прошло уже почти 10 лет с той поры), она (конечно и очевидно), ничего этого не помнит; она – молодая, красивая и успешная, уверенная в себе барышня

а крест мой, груз мой…
очень гнетёт мои плечи; всё это было. Было в моей жизни.
И придумала это не я сама, оно почему-то случилось… но это было детством моего ребёнка. И моя вина в этом неизбывна: КАЮСЬ.

Прямо на стол была поставлена сковорода и мы (трое) взялись за алюминиевые вилки. Лук издевался над нами и не «брался»; пришлось приспосабливаться, помогая себе хлебом. Масло капало, а мы, блаженно закрывая глаза, смаковали то, что попадало в ротик. Лука хватило, мы наелись. А что надо птичкам, чтоб запеть? Немного тепла. …немного тепла и уюта, надёжности и защиты. Доченька расслабилась, да и я стала чуть беспечнее: потеплело.

Мы с Людмилой вели свои разговоры, а доченька сидела и слушала; проснулся и стал её забавой малюсенький, смешной щенок (вот и нашли друг друга два ребёнка: человечий и собачий).

- Где же муж твой, Людмила?

- Да не знаю, какой и явится… но не буйный он: не бойтесь.

Пришёл брат. Попил воды, посидел, порассматривал нас и ушёл. Сердце моё вновь переместилось в пятки, но Людмила даже «ухом не повела»: «Спать будете в нашей комнате на полу, больше, Кир, как видишь, негде».
- Да, Людочка, да! Я на всё согласна: пожалуйста!

«Комната» была метров 6 от силы.

ЧТО в ней – не передать, а рассказывать – только терять время; главное, что нам было брошено на пол что-то большое и тёплое (ибо печь к утру остынет и станет реально холодно);
хозяйка, как могла (и из чего могла) устраивала нам «лежбище», и даже смеялась вместе с нами, ибо и мы смеялись: три птички, попавшие в почти что одинаковую западню, девочка и щенок.

Под головами – какие-то настольные лампы, футболки, массажные щётки (это, почему-то, я запомнила особенно хорошо), газеты, тапки, бродит щенок; он тыкается то в ноги хозяйке, то в ладони моей дочери, и я начинаю понимать, что это будет за ночь.

Где-то в середине ночи пришёл муж Людмилы («хозяин»); он был сильно пьян, и никак не мог понять, почему жена запрещает ему идти прямо посредине комнаты (там, где он это делать привык).

Собака бродила по нашим с дочей головам, а я ловила каждый подозрительный шорох (боялась брата-насильника);
дед, шаркая, несколько раз выходил из дому, стучал дверями, курил на кухне;
почти не переставая, всю ночь стонала мать Людмилы; она звала её и обзывала последними словами, если Людмила не отзывалась.

Ближе к утру остыла печенька и дед стал её растапливать.
Утром, встав, мы сразу же засобирались, хоть идти нам по-прежнему было некуда.
Перед уходом нам налили горячего бульону, который сварила Людмила своей матери.
Мы ушли.

.. а однажды мы ночевали в курятнике (соседском); благо, что он оказался «двухэтажным»)) (спали на мешках с ворованной пшеницей);
мешки были маленькими, положили мы их «вдоль» и получилась почти что «лежанка»,

но «ширины» её не хватало на двоих; доченька лежала, а я – как-то сбоку «мастырилась», ибо, встав, обрекала её на замерзание: на улице был ноль…

До этого (до той жизни) я была известным человеком (в определённом месте и городе, области); даже сейчас (если сказать фамилию), меня вспомнят многие люди в Ук…не, Каз….не;

взяток не брала, беды (горя) людям не делала; просто работала «свою работу» и пользовалась тем, что имела;
гордая была.

Не наглая, не хамка, но гордая: всего и всегда достигала сама. Сильная была. Умная (очень), сноровистая, рассудительная, грамотная… всякая.

Но честная (за что и поплатилась); наступали другие времена, и людей, стоящих «против», «сглаживали» или убирали прочь (если они не имели ума «сглаживаться» и становиться, как все: безропотными рабами своих хозяев-воров).

Так «ковалось» моё смирение.
И (могу сказать), что оно есть у меня;

я никогда не «попру» против сильного,

не «попру» против «алкоголика» или «наркомана», «мусульманина» или «негодяя»;

не «попру» до той поры, пока не изведаю, где у него «дно»; где оно «твёрдое», а где содержит «выбоинки или трещинки»;

не «попру» на человека только потому, что он называется «Сидор» или «Пантелеймон» (мало ли как могут называться люди?),

не «попру» потому, что он может быть плохо одет или «не гладко выбрит» (сама на полу ночевала!),

не «попру» потому, что не знаю, где и как окажусь сегодня вечером,

и где (соответственно) может оказаться этот человек, который сейчас мне почему-то «не очень-то» приятен…


… я давно перестала различать людей по лицам (они меняются, стареют, или имеют тенденцию «накрашиваться»),

по одеждам; сие (вообще) – не «показатель»,

по количеству мышц (главная «мышца» всё равно никому не видна; не покажешь её, пока не пообщаешься),

по «связям» (они у меня тоже были, пока не «покатилась вниз», по «наклонной»)

или количеству денег, марке машин, исповеданию, количеству жилья или … чем там ещё меряет народ свою силу друг перед другом?

Главное, чтоб были живы.
Живы, и (хорошо бы) здоровы.
…чтоб была «крыша над головой», да «краюха хлеба»

или – «клаптик» земли возле дома
чтоб можно было (по весне) «воткнуть туда лопату» и совсем чуть-чуть подождать, пока земля, в благодарность, не воздаст. Совсем – совсем немного.

А лук я с той поры ем почти что с закрытыми глазами;
когда уже ничего больше не «шевелит» или не веселит сердце, я крупно режу несколько луковиц, кладу их на сильно разогретую сковороду и
… закрываю глаза, ожидая.

Так «ковалось» моё смирение.


Мир вам!

Судьям: проходите мимо! Бог нам всем судья, и вам - тоже.
Аминь.
Категории
Без категории

Комментарии

  1. Аватар для Алексан
    Здравствуй сестрица Ирина!
    Рассказ очень тяжелый и прочесть его без боли в сердце никак не удалось.
    Дай Бог женщине этой терпения.
    И тебе сестрица моя, дай Бог благославений. Обнимаю и целую братским поцелуем, твой брат во Христе Алексан.