Показано с 1 по 7 из 7

Тема: Сострадание и верность

  1. #1 (5778745)
    Ветеран
    Регистрация
    07.11.2016
    Адрес
    Брянщина
    Пол
    Сообщений
    9,288
    Записей в дневнике
    3

    Сострадание и верность

    Каждый обитатель нашего дома, в котором жила и я, знал, насколько Уродливый был уродлив наш местный кот.
    Уродливый любил три вещи в этом мире: борьба за выживание, поедание "чего подвернётся" и, скажем так, любовь. Комбинация этих вещей плюс бездомное проживание на нашем дворе, оставила на теле Уродливого неизгладимые следы.
    Уродливый кот имел только один глаз. С той же самой стороны отсутствовало и ухо, а левая нога была когда-то сломана и срослась под каким-то невероятным углом, благодаря чему создавалось впечатление, что кот всё время собирается повернуть за угол. Его хвост давно отсутствовал. Остался только маленький огрызок, который постоянно дёргался. И, если бы не множество шрамов, покрывающих голову и даже плечи Уродливого, его можно было бы назвать тёмно-серым полосатым котом.

    У любого, хоть раз посмотревшего на него, возникала одна и та же реакция: "До чего же Уродливый кот!". Всем детям было категорически запрещено касаться его. Взрослые бросали в него бутылки и камни, чтобы отогнать подальше и поливали из шланга, когда он пытался войти в дом, или защемляли его лапу дверью, чтобы он не мог выйти.

    Удивительно, но Уродливый всегда проявлял одну и ту же реакцию. Если его поливали из шланга – он покорно мок, пока мучителю не надоедала эта забава. Если в него бросали что-то – он тёрся о ноги, как бы прося прощения.
    Если он видел детей, он стремглав бежал к ним и тёрся головой о руки и громко мурлыкал, выпрашивая ласку.
    Если кто-нибудь всё-таки брал его на руки, он тут же начинал сосать уголок блузки, пуговицу или что-нибудь другое, до чего мог дотянутся.
    Но, однажды на Уродливого напали соседские собаки.
    Из своего окна я услышала лай псов, его крики о помощи и команды «фас!» хозяев собак, и тут же бросилась на помощь. Когда я добежала до него, Уродливый Кот был ужасно искусан, весь в крови и почти что мёртв. Он лежал, свернувшись в клубок, дрожа от страха и боли. Его спина, ноги, задняя часть тела совершенно потеряли свою первоначальную форму. Его грустная жизнь подходила к концу. След от слезы пересекала его лоб.

    Пока я несла его домой, он хрипел и задыхался. Я бегом несла его домой и больше всего боялась повредить ему ещё больше. А он тем временем пытался сосать моё ухо.

    Я остановилась и, задыхаясь от слёз, прижала его к себе. Кот коснулся головой ладони моей руки, его золотой глаз повернулся в мою сторону, и я услышала... мурлыкание! Даже испытывая такую страшную боль, кот просил об одно – о капельке любви! Возможно, о капельке сострадания... И в тот момент я думала, что имею дело с самым любящим существом из всех, кого я встречала в моей жизни.
    Самым любящим и самым-самым красивым.
    Он только смотрел на меня, уверенный, что я сумею смягчить его боль.
    Уродливый умер на моих руках прежде, чем я успела добраться до дома, и я долго сидела у своего подъезда, держа его на коленях.

    Впоследствии я много размышляла о том, как один несчастный калека смог изменить мои представления о том, что такое истинная чистота духа, верная и безпредельная любовь…. Так оно и было на самом деле...
    Уродливый сообщил мне о сострадании больше, чем тысяча книг, лекций или разговоров. И я всегда буду ему благодарна. У него было искалечено тело, а у меня была поцарапана душа. Настало и для меня время учиться любить верно, и глубоко. Отдавать любовь ближнему своему без остатка. Большинство из нас хочет быть богаче, успешнее, быть сильным и красивым.
    А я буду всегда стремиться к одному – любить, как Уродливый кот…

    * * * * * * *
    Осенний парк. Запах пряных листьев, костров и осени. Сухая листва немного согревает от пронизывающего ветра. Случайные прохожие зябко передёргивают плечами. Холодно…

    Это не мой дом. Я здесь временно. Я просто жду…

    Я помню день, когда здесь оказался. Было жарко, светило яркое солнце, мы как всегда отправились на прогулку. Я очень люблю гулять с Самым Главным Человеком своей жизни. Сегодня он открыл передо мной двери машины. «Запрыгивай!» Я поморщился, но запрыгнул – не люблю запаха металла. Мы долго ехали, за окнами мелькали, улицы, дома, люди. Мой Главный Человек напевал какую – то мелодию. А я улыбался. Мы ведь тоже умеем улыбаться. Людей за окнами становилось меньше. Похоже это парк. Значит удастся побегать и поразмяться ! Мы остановились. Человек посмотрел мне в глаза. И мне вдруг в этот жаркий день стало холодно. Он открыл двери машины, я выпрыгнул, он остался сидеть. Я вопросительно посмотрел на него. У нас новая игра? Но так играть неудобно… «Сидеть!» - опять металл, но уже в голосе . «Ждать!» Я послушно сел. Двери авто громко хлопнули. Взвизгнул двигатель, и машина сорвалась с места, исчезнув за поворотом. А я начал ждать…
    Раньше такого никогда не бывало. Я немного обиделся на Главного Человека. Осмотрелся по сторонам, и лёг на траву – не так жарко. Потом я задремал. И мне снился цветной сон. Вы не верьте, что наш мир чёрно-белый, у радости и счастья есть и другие краски.
    Когда я проснулся, уже темнело, хотелось есть и пить. Что же делать? Я остался на месте. Вдруг Главный Человек вернётся, а меня нет?! Наступила ночь. Я слушал её звуки, смотрел в её темноту, а потом опять уснул.

    Потом был день. Очень хотелось есть и пить. Но я терпел. Какой-то человек с метлой попытался меня прогнать. «Понаплодилось тварей...» Я попытался ему объяснить, что мне очень надо быть именно на этом месте. Но он не понял. Я заметил, чужие люди нас не всегда понимают. А вот Главный Человек понимал меня всегда. Только где он?! Может с ним что-то случилось? Но никакой опасности для него моё сердце не почувствовало. Надо ждать…

    И опять была ночь, и опять был день… Я обессилел. Кружилась голова. Я должен дождаться… Оглянувшись по сторонам, никто не смотрит, я подбежал к мусорному баку. Вообще-то это делать не очень хорошо, но очень хотелось есть. Бутылки, картонки, коробки, а вот… сухая булочка. Она хрустела на зубах не хуже костей, которые я так любил. С водой дела обстояли похуже. Придётся потерпеть. Я пулей вернулся на место. Аллея по-прежнему была пустой… Не разминулись! Вот и славненько… Я жду.. Думаю, Главный Человек не обидится, ведь я же быстро.

    И потянулись дни и ночи. У нас нет календарей и часов, просто вокруг всё менялось. Прошли дожди, и вопрос с водой решился сам собой. Питаться я бегал к мусорным бакам неподалёку, другие говорили, что если пробежаться подальше, можно больше найти вкусного, но я не рисковал, возле моих баков я видел то место, куда должен прийти Главный Человек, а я не хотел его сердить.

    Была ещё женщина. Она приносила всякие вкусности, садилась на корточки, гладила меня по голове и говорила «пойдём со мной!». Но разве я мог уйти с этого места? Она была доброй и мягкой, от неё пахло домом и теплом, но она не была Главным Человеком. Когда начали облетать листья, она перестала приходить.
    Вокруг всё менялось… Солнце стало холодным, чаще шли дожди, по аллеям парка вместо прохожих – гулял ветер. Шелестела листва под ногами. А я всё ждал…

    Однажды прибежали другие. «Пойдём с нами! Надо перебираться отсюда, здесь нет еды и много ветров…» «Я не могу…Я должен ждать. Главный Человек сказал ждать. Он скоро придёт!» «Он бросил тебя!!! Забыл! Выкинул как ненужную вещь! Ты думаешь, ты один такой? Да половина из нас раньше имели дом, а теперь вот здесь, в мусорных баках роются». Тогда я впервые показал им свои зубы. «Ты ещё пожалеешь, что не пошёл с нами…» - жалобно завизжал главный из других. Главный Человек придёт и я не позволю оскорбить его.
    Другие ушли. Я остался совсем один. Холодные дни, холодные ночи. Я старался меньше двигаться, так притуплялось чувство голода. А с едой было трудно. Выручала вода. Но от дождей листва и шерсть намокала, и было тяжело согреться. Я лежал на холодных листьях и дрожал от холода. А может Главный Человек действительно бросил меня и уже не придёт?! Я не должен в нём сомневаться, одёрнул я себя, сомнения убивают любовь. А он меня любит! Я вспомнил, как он играл со мной в детстве, как чесал за ушами и говорил много ласковых слов. А потом его «Сидеть!» и «Ждать!». Я не понимал. Я многое перестал понимать.
    Вот уже несколько дней я не встаю. Вокруг никого. А мне всё чаще снятся цветные сны. Мне снится, что Главный Человек приходит ко мне, садится рядом, гладит по голове. «Ну что, друг? Дождался? Пойдём домой». И мы идём вместе с ним. Домой. Краски уходят, остаётся темнота . Тело дрожит от холода и обиды. И мне так хочется, что есть силы завыть, чтоб услышал весь мир, но моя боль без звука. Я буду ждать!
    Холодное ночное небо октября, забросанное тучами, пустой застывший парк. Ни шороха, ни души. Листья бережно накрывают багряным саваном тело собаки.

    А на небе зажглась звезда. Звезда ожидания.

  2. Ветеран
    Регистрация
    07.11.2016
    Адрес
    Брянщина
    Пол
    Сообщений
    9,288
    Записей в дневнике
    3
    Три ржаных колоса

    Все началось под Новый год. Жил в деревне богатый крестьянин. Деревня раскинулась на берегу озера, и на самом видном месте стоял дом богача – с пристройками, амбарами, сараями, за глухими воротами. А на другом берегу, возле самого леса, ютился маленький, бедный домишко – всем ветрам открытый. Да только и ветру нечем было там разжиться. На дворе была стужа. Деревья так и трещали от мороза, а над озером кружились тучи снега.

    – Послушай, хозяин,– сказала жена богатея,– давай положим на крышу хоть три ржаных колоса для воробьев. Ведь праздник нынче, Новый год.
    – Не так я богат, чтобы выбрасывать столько зерна каким-то воробьям,– сказал старик.
    – Да ведь обычай такой,– снова начала жена.– Говорят, к счастью это.
    – А я тебе говорю, что не так я богат, чтобы бросать зерно воробьям, – сказал как отрезал старик.
    Но жена не унималась.
    – Уж, наверное, тот бедняк, что на другой стороне озера живет,– сказала она, – не забыл про воробьев в новогодний вечер. А ведь ты сеешь хлеба в десять раз больше, чем он.
    – Не болтай вздора,– прикрикнул на нее старик. – Я и без того немало ртов кормлю. Что еще выдумала – воробьям зерно выбрасывать!
    – Так-то оно так,– вздохнула старуха,– да ведь обычай.
    – Ну вот что,– оборвал ее старик,– знай свое дело, пеки хлеб да присматривай, чтобы окорок не подгорел. А воробьи – не наша забота.
    И вот в богатом крестьянском доме стали готовиться к встрече Нового года: и пекли, и жарили, и тушили, и варили. От горшков и мисок стол прямо ломился. Только голодным воробьям, которые прыгали по крыше, не досталось ни крошки. Напрасно кружили они над домом – ни одного зернышка, ни одной хлебной корочки не нашли.
    А в бедном домишке на другой стороне озера словно и забыли про Новый год. На столе и в печи было пусто, зато воробьям было приготовлено на крыше богатое угощение – целых три колоса спелой ржи.
    – Если бы мы вымолотили эти колосья, а не отдали их воробьям, и у нас был бы сегодня праздник. Каких бы лепешек я напекла к Новому году! – сказала со вздохом жена бедного крестьянина.
    – Какие там лепешки! – засмеялся крестьянин.– Ну много ли зерна намолотила бы ты из этих колосьев? Как раз для воробьиного пира.
    – И то правда,– согласилась жена.– А все-таки…
    – Не ворчи, мать,– перебил ее крестьянин,– я ведь скопил немного денег к Новому году. Собирай-ка скорее детей, пусть идут в деревню да купят нам свежего хлеба и кувшин молока. Будет и у нас праздник – не хуже, чем у воробьев.
    – Боюсь я посылать их в такую пору,– сказала мать. – Тут ведь и волки бродят.
    – Ничего,– сказал отец,– я дам Юхану крепкую палку, этой палкой он всякого волка отпугнет.
    И вот маленький Юхан со своей сестренкой Ниллой взяли санки, мешок для хлеба, кувшин для молока, прихватили здоровенную палку на всякий случай и отправились в деревню на другой берег озера.
    Когда они возвращались домой, сумерки уже сгустились. Вьюга намела на озере большие сугробы. Юхан и Нилла с трудом тащили санки, то и дело проваливаясь в глубокий снег. А снег все валил и валил, сугробы росли и росли, тьма сгущалась все больше и больше, а до дому было еще далеко.
    Вдруг во тьме перед ними что-то зашевелилось. Человек не человек, и на собаку не похоже. А это был волк – огромный, худой. Пасть открыл, стоит поперек дороги и воет.
    – Сейчас я его прогоню,– сказал Юхан и замахнулся палкой.
    Но волк даже с места не сдвинулся. Видно, он ничуть не испугался палки Юхана, да и на детей нападать как будто не собирался. Он только завыл еще жалобнее, словно просил о чем-то. И, как ни странно, дети отлично понимали его.
    – У-у-у, какая стужа, какая лютая стужа,– жаловался волк.– Моим волчатам есть совсем нечего! Они пропадут с голоду!
    – Жаль твоих волчат,– сказала Нилла.– Но у нас самих нет ничего, кроме хлеба. Вот возьми два свежих каравая для своих волчат, а два останутся нам.
    – Спасибо вам, век не забуду вашу доброту,– сказал волк, схватил зубами два каравая и убежал.
    Дети завязали потуже мешок с оставшимся хлебом и, спотыкаясь, побрели дальше.
    Они прошли совсем немного, как вдруг услышали, что кто-то тяжело ступает за ними по глубокому снегу. Кто бы это мог быть? Юхан и Нила оглянулись – это был огромный медведь. Медведь что-то рычал по-своему, и Юхан с Ниллой долго не могли понять его. Но скоро они стали разбирать, что он говорит.
    – Мор-р-роз, какой мор-р-роз,– рычал медведь.– Все ручьи замерзли, все реки замерзли…
    – А ты чего бродишь? – удивился Юхан. – Спал быв своей берлоге, как другие медведи, и смотрел бы сны.
    – Мои медвежата плачут, просят попить. А все реки замерзли, все ручьи замерзли. Как же мне напоить моих медвежат?
    – Не горюй, мы отольем тебе немного молока. Давай твое ведерко!
    Медведь подставил берестяное ведерко, которое держал в лапах, и дети отлили ему полкувшина молока.
    – Добрые дети, хорошие дети, – забормотал медведь и пошел своей дорогой, переваливаясь с лапы на лапу.
    А Юхан и Нилла пошли своей дорогой. Поклажа на их санках стала полегче, и теперь они быстрее перебирались через сугробы. Да и свет в окне их дома уже виднелся сквозь тьму и метель. Но тут они услышали какой-то странный шум над головой. Это был и не ветер, и не вьюга. Юхан и Нила посмотрели вверх и увидели безобразную сову. Она изо всех сил била крыльями, стараясь не отставать от детей.
    – Отдайте мне хлеб! Отдайте молоко! – выкрикивала сова скрипучим голосом и уже растопырила свои острые когти, чтобы схватить добычу.
    – Вот я тебе сейчас дам! – сказал Юхан и принялся размахивать палкой с такой силой, что совиные перья так и полетели во все стороны.
    Пришлось сове убраться прочь, пока ей совсем не обломали крылья. А дети скоро добрались до дому. Они стряхнули с себя снег, втащили на крыльцо санки и вошли в дом.
    – Наконец-то! – радостно вздохнула мать. – Чего только я не передумала! А вдруг, думаю, волк им встретится…
    – Он нам и встретился, – сказал Юхан. – Только он нам ничего плохого не сделал. А мы ему дали немного хлеба для его волчат.
    – Мы и медведя встретили,– сказала Нилла.– Он тоже совсем не страшный. Мы ему молока для его медвежат дали.
    – А домой-то привезли хоть что-нибудь? Или еще кого-нибудь угостили? – спросила мать.
    – Еще сову! Ее мы палкой угостили! – засмеялись Юхан и Нилла. – А домой мы привезли два каравая хлеба и полкувшина молока. Так что теперь и у нас будет настоящий пир!
    Время уже подходило к полуночи, и все семейство уселось за стол. Отец нарезал ломтями хлеб, а мать налила в кружки молоко. Но сколько отец ни отрезал от каравая, каравай все равно оставался целым. И молоко в кувшине тоже не убывало.
    – Что за чудеса?!– удивлялись отец с матерью.
    – Вот сколько мы всего накупили! – говорили Юхан и Нилла и подставляли матери свои кружки и плошки.
    Ровно в полночь, когда часы пробили двенадцать ударов, все услышали, что кто-то царапается в маленькое окошко.
    И что же вы думаете? У окошка стояли волк и медведь, положив передние лапы на оконную раму. Оба весело ухмылялись и приветливо кивали головой, словно поздравляли их с Новым годом.
    На следующий день, когда дети подбежали к столу, два свежих каравая и полкувшина молока стояли будто нетронутые. И так было каждый день. А когда пришла весна, веселое чириканье воробьев словно приманило солнечные лучи на маленькое поле бедного крестьянина, и урожай у него был такой, какого никто никогда не знал. И за какое бы дело ни взялись крестьянин с женой, все у них в руках ладилось и спорилось.
    Зато у богатого крестьянина хозяйство пошло вкривь и вкось. Солнце как будто обходило стороной его поля, и в закромах у него стало пусто.
    – Все потому, что не бережем добро,– сокрушался хозяин.– Тому дай, этому одолжи. Про нас ведь слава – богатые! А где благодарность? Нет, не так мы богаты, жена, не так богаты, чтобы о других думать. Гони со двора всех попрошаек!
    И они гнали всех, кто приближался к их воротам. Но только удачи им все равно ни в чем не было.
    – Может, мы едим слишком много,– сказал старик. И велел собирать к столу только раз в день. Сидят все голодом, а достатка в доме не прибавляется.
    – Верно, мы едим слишком жирно, – сказал старик. – Слушай, жена, пойди к тем, на другом берегу озера, да поучись, как стряпать. Говорят, в хлеб можно еловые шишки добавлять, а суп из брусничной зелени варить.
    – Что ж, пойду, – согласилась старуха и отправилась в путь.
    Вернулась она к вечеру.
    – Ну что, набралась, поди, ума-разума? – спросил ее старик.
    – Набралась,– сказала старуха.– Только ничего они в хлеб не добавляют.
    – А ты что, пробовала их хлеб? Уж, верно, они свой хлеб подальше от гостей держат.
    – Да нет,– отвечает старуха,– кто ни зайдет к ним, они за стол сажают да еще с собой дадут. Бездомную собаку и ту накормят. И всегда от доброго сердца. Вот оттого им во всем и удача.
    – Чудно,– сказал старик,– что-то не слыхал я, чтобы люди богатели оттого, что другим помогают. Ну да ладно, возьми целый каравай и отдай его нищим на большой дороге. Да скажи им, чтобы убирались подальше на все четыре стороны.
    – Нет,– сказала со вздохом старуха, – это не поможет. Надо от доброго сердца давать.
    – Вот еще! – заворчал старик. – Мало того, что свое отдаешь, так еще от доброго сердца!.. Ну ладно, дай от доброго сердца. Но только уговор такой: пусть отработают потом. Не так мы богаты, чтобы раздавать наше добро даром.
    Но старуха стояла на своем:
    – Нет, уж если давать, так без всякого уговора.
    – Что же это такое! – старик от досады прямо чуть не задохнулся. – Свое, нажитое – даром отдавать!
    – Так ведь если за что-нибудь, это уж будет не от чистого сердца, – твердила старуха.
    – Чудные дела!
    Старик с сомнением покачал головой. Потом вздохнул тяжело и сказал:
    – Слушай, жена, на гумне остался небольшой сноп немолоченой ржи. Вынь-ка три колоска да прибереги к Новому году для воробьев. Начнем с них.

  3. Ветеран
    Регистрация
    07.11.2016
    Адрес
    Брянщина
    Пол
    Сообщений
    9,288
    Записей в дневнике
    3
    Мальчик у Христа на елке

    Но я романист, и, кажется, одну «историю» сам сочинил. Почему я пишу: «кажется», ведь я сам знаю наверно, что сочинил, но мне все мерещится, что это где-то и когда-то случилось, именно это случилось как раз накануне рождества, в каком-то огромном городе и в ужасный мороз. Мерещится мне, был в подвале мальчик, но еще очень маленький, лет шести или даже менее. Этот мальчик проснулся утром в сыром и холодном подвале. Одет он был в какой-то халатик и дрожал. Дыхание его вылетало белым паром, и он, сидя в углу на сундуке, от скуки нарочно пускал этот пар изо рта и забавлялся, смотря, как он вылетает. Но ему очень хотелось кушать. Он несколько раз с утра подходил к нарам, где на тонкой, как блин, подстилке и на каком-то узле под головой вместо подушки лежала больная мать его. Как она здесь очутилась? Должно быть, приехала с своим мальчиком из чужого города и вдруг захворала. Хозяйку углов захватили еще два дня тому в полицию; жильцы разбрелись, дело праздничное, а оставшийся один халатник уже целые сутки лежал мертво пьяный, не дождавшись и праздника. В другом углу комнаты стонала от ревматизма какая-то восьмидесятилетняя старушонка, жившая когда-то и где-то в няньках, а теперь помиравшая одиноко, охая, брюзжа и ворча на мальчика, так что он уже стал бояться подходить к ее углу близко. Напиться-то он где-то достал в сенях, но корочки нигде не нашел и раз в десятый уже подходил разбудить свою маму. Жутко стало ему, наконец, в темноте: давно уже начался вечер, а огня не зажигали. Ощупав лицо мамы, он подивился, что она совсем не двигается и стала такая же холодная, как стена. «Очень уж здесь холодно», — подумал он, постоял немного, бессознательно забыв свою руку на плече покойницы, потом дохнул на свои пальчики, чтоб отогреть их, и вдруг, нашарив на нарах свой картузишко, потихоньку, ощупью, пошел из подвала. Он еще бы и раньше пошел, да все боялся вверху, на лестнице, большой собаки, которая выла весь день у соседских дверей. Но собаки уже не было, и он вдруг вышел на улицу. Господи, какой город! Никогда еще он не видал ничего такого. Там, откудова он приехал, по ночам такой черный мрак, один фонарь на всю улицу. Деревянные низенькие домишки запираются ставнями; на улице, чуть смеркнется — никого, все затворяются по домам, и только завывают целые стаи собак, сотни и тысячи их, воют и лают всю ночь. Но там было зато так тепло и ему давали кушать, а здесь — Господи, кабы покушать! И какой здесь стук и гром, какой свет и люди, лошади и кареты, и мороз, мороз! Мерзлый пар валит от загнанных лошадей, из жарко дышащих морд их; сквозь рыхлый снег звенят об камни подковы, и все так толкаются, и, Господи, так хочется поесть, хоть бы кусочек какой-нибудь, и так больно стало вдруг пальчикам. Мимо прошел блюститель порядка и отвернулся, чтоб не заметить мальчика. Вот и опять улица, — ох какая широкая! Вот здесь так раздавят наверно; как они все кричат, бегут и едут, а свету-то, свету-то! А это что? Ух, какое большое стекло, а за стеклом комната, а в комнате дерево до потолка; это елка, а на елке сколько огней, сколько золотых бумажек и яблоков, а кругом тут же куколки, маленькие лошадки; а по комнате бегают дети, нарядные, чистенькие, смеются и играют, и едят, и пьют что-то. Вот эта девочка начала с мальчиком танцевать, какая хорошенькая девочка! Вот и музыка, сквозь стекло слышно. Глядит мальчик, дивится, уж и смеется, а у него болят уже пальчики и на ножках, а на руках стали совсем красные, уж не сгибаются и больно пошевелить. И вдруг вспомнил мальчик про то, что у него так болят пальчики, заплакал и побежал дальше, и вот опять видит он сквозь другое стекло комнату, опять там деревья, но на столах пироги, всякие — миндальные, красные, желтые, и сидят там четыре богатые барыни, а кто придет, они тому дают пироги, а отворяется дверь поминутно, входит к ним с улицы много господ. Подкрался мальчик, отворил вдруг дверь и вошел. Ух, как на него закричали и замахали! Одна барыня подошла поскорее и сунула ему в руку копеечку, а сама отворила ему дверь на улицу. Как он испугался! А копеечка тут же выкатилась и зазвенела по ступенькам: не мог он согнуть свои красные пальчики и придержать ее. Выбежал мальчик и пошел поскорей-поскорей, а куда, сам не знает. Хочется ему опять заплакать, да уж боится, и бежит, бежит и на ручки дует. И тоска берет его, потому что стало ему вдруг так одиноко и жутко, и вдруг, Господи! Да что ж это опять такое? Стоят люди толпой и дивятся: на окне за стеклом три куклы, маленькие, разодетые в красные и зеленые платьица и совсем-совсем как живые! Какой-то старичок сидит и будто бы играет на большой скрипке, два других стоят тут же и играют на маленьких скрипочках, и в такт качают головками, и друг на друга смотрят, и губы у них шевелятся, говорят, совсем говорят, — только вот из-за стекла не слышно. И подумал сперва мальчик, что они живые, а как догадался совсем, что это куколки, — вдруг рассмеялся. Никогда он не видал таких куколок и не знал, что такие есть! И плакать-то ему хочется, но так смешно-смешно на куколок. Вдруг ему почудилось, что сзади его кто-то схватил за халатик: большой злой мальчик стоял подле и вдруг треснул его по голове, сорвал картуз, а сам снизу поддал ему ножкой. Покатился мальчик наземь, тут закричали, обомлел он, вскочил и бежать-бежать, и вдруг забежал сам не знает куда, в подворотню, на чужой двор, — и присел за дровами: «Тут не сыщут, да и темно». Присел он и скорчился, а сам отдышаться не может от страху и вдруг, совсем вдруг, стало так ему хорошо: ручки и ножки вдруг перестали болеть и стало так тепло, так тепло, как на печке; вот он весь вздрогнул: ах, да ведь он было заснул! Как хорошо тут заснуть: «Посижу здесь и пойду опять посмотреть на куколок, — подумал мальчик и усмехнулся, вспомнив про них, — совсем как живые!..» И вдруг ему послышалось, что над ним запела его мама песенку. «Мама, я сплю, ах, как тут спать хорошо!» — Пойдем ко мне на елку, мальчик, — прошептал над ним вдруг тихий голос. Он подумал было, что это все его мама, но нет, не она; кто же это его позвал, он не видит, но кто-то нагнулся над ним и обнял его в темноте, а он протянул ему руку и… и вдруг, — о, какой свет! О, какая елка! Да и не елка это, он и не видал еще таких деревьев! Где это он теперь: все блестит, все сияет и кругом всё куколки, — но нет, это всё мальчики и девочки, только такие светлые, все они кружатся около него, летают, все они целуют его, берут его, несут с собою, да и сам он летит, и видит он: смотрит его мама и смеется на него радостно. — Мама! Мама! Ах, как хорошо тут, мама! — кричит ей мальчик, и опять целуется с детьми, и хочется ему рассказать им поскорее про тех куколок за стеклом. — Кто вы, мальчики? Кто вы, девочки? — спрашивает он, смеясь и любя их. — Это «Христова елка», — отвечают они ему. — У Христа всегда в этот день елка для маленьких деточек, у которых там нет своей елки… — И узнал он, что мальчики эти и девочки все были всё такие же, как он, дети, но одни замерзли еще в своих корзинах, в которых их подкинули на лестницы к дверям петербургских чиновников, другие задохлись у чухонок, от воспитательного дома на прокормлении, третьи умерли у иссохшей груди своих матерей, во время самарского голода, четвертые задохлись в вагонах третьего класса от смраду, и все-то они теперь здесь, все они теперь как ангелы, все у Христа, и он сам посреди их, и простирает к ним руки, и благословляет их и их грешных матерей… А матери этих детей все стоят тут же, в сторонке, и плачут; каждая узнает своего мальчика или девочку, а они подлетают к ним и целуют их, утирают им слезы своими ручками и упрашивают их не плакать, потому что им здесь так хорошо… А внизу наутро дворники нашли маленький трупик забежавшего и замерзшего за дровами мальчика; разыскали и его маму… Та умерла еще прежде его; оба свиделись у Господа Бога в небе. И зачем же я сочинил такую историю, так не идущую в обыкновенный разумный дневник, да еще писателя? А еще обещал рассказы преимущественно о событиях действительных! Но вот в том-то и дело, мне все кажется и мерещится, что все это могло случиться действительно, — то есть то, что происходило в подвале и за дровами, а там об елке у Христа — уж и не знаю, как вам сказать, могло ли оно случиться, или нет? На то я и романист, чтоб выдумывать.

    Ф. М . Достоевский.

  4. Ветеран
    Регистрация
    07.11.2016
    Адрес
    Брянщина
    Пол
    Сообщений
    9,288
    Записей в дневнике
    3
    На пробу выставляю свой рассказ. Понравится ли он вам?

    Встреча

    Старая пыльная дорога, проходящая из Иерихона в Иерусалим. Серей унылой лентой пролегла она на несколько десятков верст, то игриво виляя между песчаными холмами, то тяжело поднимаясь в гору, то легко сбегая с крутизны на небольшие, манящие на отдых усталого путника, лужайки травы. Сколько на своем веку видела она, сколько тысяч ног постоянно, изо дня в день, проходило по ее старой, натруженной спине. Видела она караваны торговцев, везущих пряности на столичный базар, ощущала на себе громыхание разряженной колесницы знатного патриция, содрогаясь под стройною и суровою поступью римских легионеров - этих властителей вселенной. Слышала жалкое шарканье еле поднимавшихся ног бедняков, идущих, может быть в сотый раз, испытать счастье в столице – чтобы прокормить себя и семью.
    Вот и теперь дорога не была пуста. Время от времени раздавалось по ней, то усталая поступь ног паломников, идущих на поклонение в Иерусалимский храм, то мерное позвякивание колокольчика бредущего каравана из какой-нибудь далекой Аравии, то стук арбы иноземных торговцев, везущих свои заморские товары.
    Все это долетало до слуха нищего слепца, сидевшего уже который день, на старой пыль*ной дороге и просящего милостыню, которой кормился он сам да мальчик - поводырь, невесть как приставший к нему этим летом на базаре. До того как потерять зрение окончательно, старик кормился сам, обхода долы и веси довольствуясь тем, что подадут. Но вот этим летом, когда он окончательно ослеп, судьба и свела их вместе. Торговец, у которого работал мальчик, больно прибил его за какой-то проступок и слепец, проходя мимо, услышал тихие рыдания ребенка. Подойдя, он нащу*пал его и обласкал... С тех пор они ходили вместе. Но теперь мальчика не было – он от*правился в ближайшее селение – может быть, там удастся раздобыть что-либо съестное. Так они теперь вместе и кормились: он – старый больной слепец, да парнишка – совсем еще ребенок.
    Невеселые думы теснились в голове у нищего слепца. Уже который день никто не подавал ему, да и мальчик долго не возвращался. Время уже клонилось к вечеру. Не случилось ли чего?
    Вдруг слепец встрепенулся – ему послышался стук чьих-то усталых ног по дороге. Может это парнишка возвращается? Нет, не он. Шаги были взрослого человека – усталые, мерные. Слепец поднял свои невидящие глаза по направлению звуков. Может быть, этот прохожий путник обратит внимание на него? Подождав немного пока шаги поравняются с ним, он тихо произнес:
    - Помоги мне, добрый человек, который день сижу здесь и никто мне не подал. Смилуйся надо мною, господин кто бы ты ни был. Заклинаю тебя Богом отец наших – Авраама, Исаака и Якова, не дай умереть бедному нищему…
    Но звук шагов уже утихал, человек удалялся, проходя мимо, что-то говоря, даже не обратив внимания на призыв слепца. И только по шамканью губ он догадался, что это была старуха. Может быть она, как и он, тоже была нищей и ей нечего было подать. Но ведь она могла как-то откликнуться на его призыв. Ведь он заклинал ее именем Бога.
    «Да, какие времена нынче настали» – думал старик. Проходя по городам и селам, кормясь подаянием, он не мог не знать как развратились нравы у народа, особенно у молодого поколения. Люди совсем перестали чтить старину, появились новые римские обычаи и, что самое страшное, перестали кланяться Единому Богу. Появилось опять многобожие – чего во Израиле, в старину, и подумать было страшно. Многие молодые люди стали окончательно забывать веру отцов. Даже одежда стала другой...
    Слепец не раз слышал от людей, что где-то там, в Галилее, объявился пророк – как говорили в народе – молодой раввин. Разное спорили о нем. Одни считали, что он разоряет старые обычаи и не велит платить подать кесарю. Другие говорили обратное, что молодой раввин ревнитель старины. От знакомого иерихонского нищего он слышал об исцелениях, которые творил этот пророк. Сотни людей уже испытали на себе его чудесную, целительную силу. Слепец верил и не верил этому, но где-то подспудно, в глубине души, он сам тайно надеялся на эту встречу. Может быть, Бог умилосердится над ним и пошлет ему свидание с молодым раввином, чтобы он исцелил его слепоту...
    Вдруг чуть слышное падение какого-то предмета вывело его из оцепенения. Что-то упало возле его ног. Он протянул руку и нащупал…огурец. Видимо какая-то сердобольная душа, посланная Богом, умилостивилась над ним и бросила ему все, что могла. Но кто же это? Слепец стал водить невидящими глазами, поворачивая голову, стараясь уловить по звуку, кто бы это мог быть... И только легкий шорох шелковых одежд да нежная поступь удалявшихся ног сказали ему кто это был. Слепец улыбнулся. Уставив свой невидящий взор в пространство, он громко произнес:
    - Благословен Бог отец наших Авраама, Исаака и Якова, что послал тебя дщерь Израилева, подать бедному, слепому старику. Да будет благословенно имя его да не оскудеет семя во Израиле истинно служащих ему.
    Подождав немного пока затихнут удалявшиеся шаги, слепец взял огурец и сунул его, во множестве заплат, дорожную сумку, висевшую него на боку. «Будет чем порадовать вернувшегося мальчика» – подумал он.
    Между тем, день подходил к концу. Солнце мед*ленно садилось, бросая прощальные лучи на раскаленную землю, готовящуюся принять в свои объятья тьму. Все реже раздавался топот ног по медленно остывающей после продолжительного дня дороге. Скоро наступит ночь с ее неестественными блеклыми тенями, с ее холодным дыханием ветра, приносящего из пустыни запах верблюжьего навоза, да кислую горечь растрескавшейся земли. Ночь обещала, быть долгой.
    Слепец поплот*нее закутался в старую дырявую фелонь, сколько лет служившую ему днем одеждой, а вечером постелью. Он опять углубился в себя. Картины прошлого и настоящего всплыли в памяти. Обрывки воспоминаний давно-давно прошедших лет теснились в его голове. Он вспомнил как его в первый раз отец взял с собой в паломничество на поклонение в Иерусалимский храм. Он вспомнил дорогу, сосредоточенные лица паломников. Особенно запомнилось ему лицо одного старика – худое, изрезанное морщинами, глубоко впавшими глазницами. Старик постоянно вздрагивал, его растрескавшиеся губы шептали что-то, он обреченно вскидывал руки, на какое-то мгновение застывал так – воздев их к небу, – затем бессильно опускал их, шевеля воспаленными от солнца и пустынного ветра губами … Он вспомнил священника, ласково положившего правую руку ему на голову, когда отец подвел его к нему, и тот апельсин, который подала ему маленькая девочка, стоявшая в углу у колонны и постоянно, на протяжении всей службы не спускающая с него глаз. Потом, на обратном пути, он долго смотрел на этот апельсин, вспоминая о ней и тихо улыбался. Он вспомни, как располагались на ночлег у костра, вспомнил длинную, тоскливую песню, которую пела девушка из одного с ними селения, их дальняя родственница, тоже отправившаяся с ними в паломничество.
    Как глубоко было благочестие раньше. Не то сейчас. Он вспомнил рассказ своего знако*мого иерихонского нищего как тот, пройдя по базару, подслушал разговор двух купцов. Один из них, самарянин, со смехом рассказывал другому, все время молчавшему, о том, как один знакомый поведал ему, что первосвященник Иерусалимского храма отправил часть жертвенных животных в Рим, в дар идолу Геркулеса.
    - А еще считают себя правоверными! – закончил самарянин, со смехом тыча пальцем в сторону проходящего мимо левита. Все эти картины уже который раз вновь и вновь возникали у него в голове. «Что будет, что будет?» – подумал старик.

  5. Ветеран
    Регистрация
    07.11.2016
    Адрес
    Брянщина
    Пол
    Сообщений
    9,288
    Записей в дневнике
    3
    В Иудее в то время, судя по слухам, было не спокойно. Люди из уст в уста передавали друг другу о том, что какой-то храбрый, но безрассудный зелот (имя его не произносилось даже между близкими, в тесном кругу) вместе с единомышленниками готовит в строжайшей тайне от ненавистных властей восстание. «Новые Маккавеи» – говорили восторженно сочувствующие. Более трезвые качали головами, усмехаясь про себя: «Не то ныне время, чтобы объявлять новым Маккавеям, да и народ, поди ж ты, измельчал по сравнению с прежним». Слух о готовящемся восстании все возрастал, тем более, что постоянно, почти каждые полгода, сменялись прокураторы, засвидетельствующие себя как развратники и пьяницы. Проходя по главной улице Иерусалима, где стояли дома знатных горожан, народ не редко слышал шум веселья в дому первосвященника, возле ворот которого все чаще можно было видеть колесницу нового прокуратора, такого же пройдохи и пьяницы, как и прежнего.
    Слепец невольно вспомнил один случай, потрясший его до основания. На недавнем празднике в честь постановления кущей он был в храме вместе с мальчиком и знакомым иерихонским нищим Яковом. Стоя в толпе людей, слепец молился, слушая благозвучное пение хора. Хор мальчиков, сыновей левитов, старался изо всех сил, пытаясь понравиться первосвященнику. Но вот в привычное пение хора врезался какой-то звук, нарушив благозвучность гармонии. Кто-то из молодых левитов сорвался. Глухой ропот прошелся по толпе. Слепец, думая, что это незадачливый певец вызвал такую реакцию, обратился к Якову:
    -Яков, где ты? Ты слышишь меня? Что там случилось?
    - Я здесь – тихо отозвался Яков, облокотясь на слепца.
    - Что там такое случилось? Кто это сорвался? Почему?
    Яков, придвинувшись ближе к уху слепца и почти касаясь его своею бородой, прошептал:
    - Да не сорвался, это первосвященник, не омывшись вошел в святилище.
    Слепец все понял. Между каждением и входом во святилище остался промежуток времени, в который первосвященник должен по обычаю сделать омовение. Без омовения входить во святилище по Закону было нельзя.
    - Как это так, как это можно? – тяжело дыша, проговорил слепец.
    - Видимо теперь им все можно – вздохнул ему в ухо Яков.
    - Слушайте, кажется здесь не место для разговоров. Хотите поговорить – оставьте службу и пойдите на улицу, там как раз место для праздных гуляк, а здесь дом молитвы – раздался резкий шепот, обдавший всех удушливым перегаром чеснока. Слепец неуклюже повернулся и, оставив Якова медленно побрел к выходу, натыкаясь на людей. Вслед ему неслось: «Шатаются здесь всякие, отвлекают от молитвы. Рвань безродная».
    Слезы душили старика. Душили не столько от оскорблений, сколько от видимого даже ему, слепцу, безразличия. Народ, ни сколько не смущаясь происшедшим, продолжал молиться дальше, делая вид, что ничего не произошло.
    Он вышел на улицу, запах весеннего, пьянящего воздуха, солнце, щебет птиц и чего-то еще неуловимого ударил ему в голову и на несколько мгновений отвлек его. Он с жадностью вдохнул весенние благовоние и медленно побрел, ощупывая палкой дорогу. Пройдя несколько десятков шагов, он наткнулся на какую-то изгородь. За изгородью раздавались мерные удары, как будто кто-то обухом бил по сухому дереву. Слепец в изнеможении опустился на землю, привалившись спиной к изгороди. За какие-нибудь пять десять минут, которые прошли, он неимоверно устал. Случившееся измотало его. Крупные слезы сами собой полились у него из глаз, склонив голову на грудь, он тихо зарыдал.
    А вокруг кипела, бурлила торгово-базарная жизнь. Казалось, ничто не может нарушить этой «идиллии», возникшей от суеверия, жадности и лукавства. Старик не слышал, как из-за поворота показалась разряженная колесница, со стоящей не ней веселой компанией праздных молодых людей: сына нового прокуратора и местных лоботрясов. Слышались пьяные крики и смех. Колесница не сбавляя хода неслась по улице, распугивая незадачливых прохожих, едва успевших увернуться из-под колес. Напротив старика в нескольких шагах стояла зловонная, казалось не засыхавшая ни зимой, ни летом лужа. Колесница мчалась прямо на эту лужу.
    Проходивший народ останавливался с замирающим сердцем, наблюдая, что же будет, предвкушая веселую потеху.
    Прикосновение липкой, вонючей грязи к лицу и взрыв всеобщего смеха вывели слепца из оцепенения. Размазывая по впалым щекам и бороде воду и грязь, облепившую его с ног до головы, старик попытался встать, но скользящие ноги не слушались его и он плюхнулся в липкую, грязную жижу. За этим последовал новый взрыв хохота. Старик попытался встать опять, но ноги не слушались. Еще более сильный взрыв хохота потряс улицу. Слепец бессильно опустился на землю. Вдруг спереди общего смеха ему послышался топот чьих-то легких ног. Топот приближался. Детская рука тронула его за плечо.
    - Дедушка, дедушка, зачем ты здесь? Что с тобой? Почему ты мокрый?
    Это был мальчик. Обхватив своими маленькими ручками старика, напрягаясь что есть силы, мальчик пытался поднять его, но скользящие ноги не слушались. Обливаясь слезами, мальчик изо всех сил старался помочь ему подняться, но это не удавалось.
    - Дедушка, миленький, пойдем, пойдем – шептал мальчик, напрягая последние силенки. Вдруг старик почувствовал, как чьи-то руки подхватили его. Он, с трудом опираясь на них, встал.
    - Яков, это ты?
    - Это я, Исаак. Зачем ты ушел? Зачем ты здесь сидишь? Пошли, ты весь мокрый.
    Опираясь на руку Якова, другой рукою обняв мальчика, слепец медленно поднялся и пошел, оставляя за собой грязный, мокрый след. А за изгородью, где на время произошедшей всеобщей потехи глухие удары смолкли, вслед им, неся отвратительный, наглый смех.
    Вспоминая уже сейчас все переслышанное, перечувствованное, пережитое, старик почти с отчаянием недоумевал: «Неужели не найдется в народе сил и мудрости остановить все это? Неужели это так и будет продолжаться на потеху иноверцам и зложелателям?» Мысль, ища выхода, невольно остановилась на отважном зелоте, о котором говорили люди. Но что он может сделать с кучкой единомышленников? И пойдет ли за ним народ? Да и нужны ли все эти физические меры, не за нечестие ли оставил Господь народ свой. «И не изыдеши в силах наших» – вспомнилось ему из Псалтыри. Внезапно мысль о Псалтыри навела его на мысль о молодом раввине. Молодой раввин … Он пытается добрыми делами и личным примером возродить народ от уныния и разврата. Те скудные сведения о нем, которыми он располагал, говорили, что это незаурядная личность. И эти его исцеления… Интересно, сколько ему лет? Наверное, не больше тридцати. Как Исааку было бы… Мысль о сыне, заставила сердце старика больше сжаться. Его сын, Исаак, ушел с осенним рекрутским набором от кесаря. И, как говорили, на Пиренеи. С тех пор от него не было вестей. «Жив ли ты, сынок? Где ты сейчас, что делаешь? Вспоминаешь ли своего старого, больного отца, ведь больше у тебя, кроме него никого нет». Старик тяжело вздохнул. Придется ли еще увидеть сына, ведь он уже стар, не за горами и смерть.
    С мыслью о смерти, старик опять вспомнил о молодом раввине. Говорили даже, что он воскрешает из мертвых. Это вообще непостижимо. Как было бы хорошо, если бы зелот и молодой раввин объединились и помогали друг другу. Но возможно ли это? Согласится ли зелот с учением молодого раввина. И молодой раввин пойдет ли за зелотом. И совместимы ли эти, по сути, противоположные идеи. Нет, видимо им никогда не договориться. Но нужно что-то делать. Но что? Одна часть народа, горячие головы, наверняка пойдут за зелотом. Найдутся, видимо и те, кого привлечет красотою своего учения молодой раввин. Но остальные люди, которых большинство… Они пребывают в нечувствии, как в спячке, торгуя, покупая и веселясь. Больше им заняться нечем, в этом их жизнь. Но ведь все понимают, что дальше так нельзя, нужно выбирать. Есть зелот и молодой раввин. Итак, что же – слепая сила или нравственная красота?..Солнце, бросая последние блики света, огромным багрово-кровавым шаром скользило по отлогому краю песчаного холма. Еще немного и оно окончательно скроется из глаз, оставив красноватое зарево, все более и более растворяющееся в наступающих сумерках. Где-то вдалеке послышался жалобный вой шакала. Этот тоскливый, щемящий душу вой и вернул старика от воспоминаний и размышлений к действительности. Вокруг стояла звенящая тишина. Дорога была пуста.
    «Все – подумал старик – больше ждать нечего, нужно уходить. Почему не идет мальчик?»
    Опираясь на палку, старик попытался встать. Но вдруг слепцу почудилось как будто шум толпы, идущей вдалеке. Он прислушался: и правда, со стороны Иерихона послышался все нарастающий гомон людских голосов и топот многих десятков ног. Кто бы это мог быть? Ведь скоро будут закрыты ворота и путники не смогут попасть в город. Видимо это арабские купцы, измаильтяне, за долговременностью странствия не поспевшие к закрытию ворот. Придется им, видимо опять, после долгого пути ночевать в чистом поле. Между тем, толпа приближалась. Вот уже слышен говор множества голосов. Нет, это не арабские купцы. Кто же это, о чем они говорят?
    До слепца донеслись отдельные слова, обрывки фраз. Он догадался, говорили о Моисеевом законе. Уж не идет ли?.. Эта мысль как молния промелькнула в голове у слепца. «Да нет, не может быть – думает он. – Такому грешнику, как я, Господь не пошлет этой встречи. Видимо, это запоздалые паломники, идущие на поклонение в Иерусалимский храм».
    Но что это? Ему показалось, почудилось, что кто-то упомянул одно имя, обращаясь к кому-то. Имя… молодого раввина из Галилеи. Может и он среди них? Слепец с усилием поднялся на свои старые разбитые от постоянной ходьбы ноги. Вспыхнувшая внезапно в сердце надежда, разгорелась в нем. Уставившись невидящими глазами в приближающуюся толпу и протянув вперед свою высохшую руку, он воскликнул:
    - Люди! Кто это идет? Заклинаю вас Богом, скажите, кто это идет?
    Его несколько раз толкнули проходившие: не мешай, мол, не до тебя. Кто-то злобно крикнул: «Молчи, тебя еще не хватало». Но слепец не переставал. Натыкался на людей, шаря впереди себя руками, он медленно пробирался сквозь толпу, которая поравнявшись с ним, уже уходила. Может быть, он там, может быть услышит. Не переставая повторять про себя заветное имя, слепец несколько раз прокричал:
    - Иисусе, сыне Давидов, помилуй мя!!!
    Неужели уйдет, неужели не дадут ему заметить?
    Но вдруг на какое-то мгновение все стихло. Слепец невольно остановился. Он почувствовал, что внимание всех обратилось на него. У него похолодело внутри… Кто-то тихонько толкнув его в бок, сказал: «Иди, зовет тебя». Слепец судорожным движением сорвал с себя старую дырявую фелонь, которая, казалось, душила его и перебирая дрожащими ногами, выставив вперед худые, костлявые руки, покачиваясь медленно пошел вперед. Толпа молча расступилась перед ним, давая ему дорогу. Пройдя несколько шагов, он остановился. Слепец почувствовал, что кто-то стоит перед ним.
    - Чего ты хочешь? – раздался голос. Голос, который сотнями искр отозвался у него в душе. Голос, который зажег в сердце неугасимый огонек веры. «Он – подумал слепец, – неужели и я…»
    Дрожащим от волнения голосом, с набежавшими на невидящие глаза слезами, он произнес:
    - Господи, чтобы мне прозреть.
    - Прозри, вера твоя спасла тебя – был ответ.

    * * * * * * * *

    Старая пыльная дорога из Иерихона в Иерусалим… Солнце, уже готовое скрыться, как будто в последний раз взглянуло на дорогу, на растворявшуюся в бледном, колеблющемся мареве уходящего дня, удаляющуюся толпу людей. Откуда не возьмись набежавший ветер поднял пыль и шевельнул старую, дырявую фелонь, брошенную тем, кто прозрев, пошел за Ним по дороге. Тьма медленно разливалась по песчаным окрестностям Иерусалима. Ночь обещала быть долгой. Ночь, на старой пыльной дороге из Иерихона в Иерусалим.

  6. Ветеран
    Регистрация
    07.11.2016
    Адрес
    Брянщина
    Пол
    Сообщений
    9,288
    Записей в дневнике
    3
    Буханка хлеба

    Саня просто остолбенел, когда увидел, как бабушка, вроде бы нормальная с виду, вдруг быстро спрятала у себя под какими-то тряпицами в сумке буханку хлеба.

    «Во дает, – подумал он, – наверно, насмотрелась фильмов про преступников».
    Санька просто прирос к полу. Он проводил глазами старушку, которой удалось-таки пронести хлеб мимо кассирши. Опомнившись, он дернул маму за рукав и зашептал ей на ухо:
    – Ма, а вот та бабушка хлеб украла! Давай заявим в милицию.
    – Какая бабушка, что ты выдумываешь, – отмахнулась было мама, но Санька тащил маму к выходу и пальцем указывал на воровку. А бабушка тут же, в магазине, отламывала от хлеба маленькие кусочки и, почти не жуя, проглатывала их, закрывая глаза.
    «Видимо, от удовольствия», – подумал Санька.
    Мама зачем-то дернула сына за рукав и прошептала: «Молчи!» А когда они подошли к кассе, она сказала кассиру:
    – Тут у меня бабушка вышла случайно с буханкой хлеба, возьмите за «Бородинский».
    – Мама, – раскипятился Санька, – ты что, покрываешь воровку?
    Мама притянула к себе сына и как-то грустно, но жестко посмотрела ему в глаза:
    – Расти, сын, большим и умным, и дай Бог, чтобы, когда ты станешь взрослым, тебе не приходилось видеть нищих стариков и детей. А сейчас отнеси бабушке деньги и пакет молока.
    Санька хотел крикнуть, что ворам он не подает, но посмотрел на бабушку и увидел, что она закрывает глаза потому, что из них катятся и катятся слезы.

  7. Ветеран
    Регистрация
    07.11.2016
    Адрес
    Брянщина
    Пол
    Сообщений
    9,288
    Записей в дневнике
    3
    Кот.
    Рождественский рассказ.

    Земля завершала свой очередной оборот вокруг дарующего жизнь светила, и соответственно наклону земной оси, устроенному для смены времен года, в дачном поселке N. наступала осень с мокрым снегом и первыми морозами. Пустые дома были похожи на мертвые ульи, перед которыми кое-где сидели и чего-то ждали брошенные хозяевами кошки. Они еще не все знали, что стали на зиму не нужны хозяевам, уехавшим в свои теплые городские квартиры к телевизорам и холодильникам, полным еды. Съесть ее всю людям не удавалось, и кое-что подпорченное могло бы доставаться кошкам. Но зимой вся эта вкуснятина выбрасывалась в городские мусоропроводы ‒ крысам. Кошки мечтали хоть чуточку побыть крысами, но и это еще ни разу никому не удавалось...
    Порою в поселок еще заезжал редкий автомобиль за забытыми вещами, кошки сбегались к нему с мяуканьем и терлись о грязные колеса в надежде, что даже если это и не их хозяин ‒ над ними незнакомый человек сжалится и возьмет в тепло. Но и такое счастье не наступало. У людей были другие, более важные заботы построения коммунизма, в котором будет счастье и людям и кошкам, и потому всем осталось немного потерпеть.
    Старый некрасивый кот Боцман со слезящимися глазами, помеченный в жизни множеством шрамов, временами по-собачьи начинал выть от тоски, потому что, в отличие от наивных советских людей, знал: счастья в жестоком мiре нет, и в эту зиму опять придется как-то выживать самому. Он завидовал деревьям, которые умеют на зиму засыпать и перетерпевать холод в забытьи, весной вновь оживая. Но кошачьему племени Господь Бог не дал такого умения. Придется ему охотиться на тоже несчастных птиц, прячась за трубами на крышах и в кустах с засохшими ягодами шиповника, или чутким ухом ловить подснежное шуршание мышей, обгрызающих яблоневые стволы. Иногда добычи не случается по многу дней, и к весне кот превращается в едва стоящий на лапах скелет, покрытый лохмотьями шерсти. Эта зима грозила стать у старого Боцмана последней...Но зимой в поселке кое-где случается чудо: приезжают люди, чтобы в одну из ночей пускать в небо огни и оглушать снега буйными ударами низких звуковых волн: бум-бум-бум. Кое-что утром и кошкам перепадает, оттягивая счастливчикам момент смерти...
    Голодный Боцман, чтобы хотя бы согреться, залез под один из приехавших автомобилей с невыключенным горячим мотором ‒ и задремал на снегу. Снилось ему счастливое детство, когда его любили хозяйские дети, хотя и таскали больно за хвост. Теперь дети выросли и приезжали на дачу только встречать Новый год.Машина с теплым мотором неожиданно тронулась с места, видимо, чтобы освободить пространство для опоздавших, и переехала спящему Боцману задние лапы. На его страшный вой выбежали гости. Кто-то из мужчин предложил добить Боцмана лопатой, чтобы избавить от мучений. Но младшая хозяйская дочь Маша еще не успела стать взрослой, чтобы столь легко избавиться от досадной неприятности. Она помнила Боцмана еще котенком, помнила его доверчивого и ласкового ‒ и взяла его раздавленного в теплый дом на новогодний праздник, положив на коврик у входа. Боцман стонал, и пришлось перенести его в чулан.
    Утром Маша настояла на том, чтобы не бросать Боцмана, а везти к ветеринару. Но они в эти праздничные дни не работали, а срочная помощь ветеринара по вызову выглядела слишком дорогой. Маша решила подождать до первого рабочего дня.Боцман боролся со смертью сам, но не выжил, потому что, кроме лап, машина раздавила ему часть таза и желудок, есть он не мог, а ослабленный голоданием организм уже был не в состоянии ничего самостоятельно восстановить.
    Кот умер на третий день в теплой московской квартире в атмосфере человеческого внимания к себе, ухода и долгожданного счастья, даря Маше мурлыканьем ответную ласку. Как в своем далеком детстве. И Маша даже всплакнула, когда утром увидела его окоченевшее худое тельце с раскрытыми мертвыми глазами и со счастливой улыбкой на мордочке.
    Потом во взрослой жизни она не раз вспоминала смерть Боцмана, укоряя себя в этом. Так Боцман на всю оставшуюся жизнь пробудил в Маше сострадательную совесть и раскаяние. Наверное, для этого он и был нужен в злом человеческом мiре.

    М.В.П.

    1975

Ваши права

  • Вы не можете создавать новые темы
  • Вы не можете отвечать в темах
  • Вы не можете прикреплять вложения
  • Вы не можете редактировать свои сообщения
  •