Понравилось Понравилось:  0
Благодарности Благодарности:  0
Показано с 1 по 2 из 2

Тема: Безымянные могилы в недрах Колымы

  1. #1 (719322)

    Безымянные могилы в недрах Колымы

    Сокращенное повествование из личной рукописи брата-узника Сергея Александровича Васильева.

    Арест

    Далеко на востоке, где рождается рассвет, освещаянеобъятный горизонт северного неба, не спеша опускалось солнце,озолотив косыми лучами дремлющиесопки бесплодной Колымы. Бледная ночь, словно вуалью, окутывала притихший город Магадан.
    Любуясь белой ночью, мы с женой наблюдали, как, не успев погаснуть закат, на востоке уже разгорался рассвет нового дня. В то время на гору поднимался человек. Он приближался к нам. Вскоре мы узнали его: это был брат Сергей Александрович Васильев, один из немногих уцелевших братьев, отбывавший бессрочную каторгу на суровой Колыме за веру в Живого Бога.
    Белая ночь манила нас своими таинственными прелестями, обещая усладить наши души загадочныммиром и блаженным покоем, который незримо нисходил с небесных высот на изнемогшие скорбные души, как благодатная Божия роса.
    За оживленным разговором мы не заметили, как на столе задымился горячий ароматный чай. Брат Сергей не одну ночь посвятил духовным беседам в искренней молитве к Богу.

    В 1940 году я жил в городе Ельцы, ныне Липецкой области. Семья моя состояла из девяти душ, включая 7 человек детей в возрастеот 3-х месячного ребенкадо 15 лет. У нас был небольшой домик, который мы построили собственными силами.
    В то время я работал на двух предприятиях: на железной дороге и на пункте заготовки сена, которое я должен был распределять по колхозам в соответствии с заключенными с намидоговорами. Мы с женой принадлежали к Евангельским христианам и, по возможности, я принимал участие в служениях поместной церкви.
    На железной дороге меня, как примерного работника, послали на курсы для подготовки на должность дежурного или начальникастанции. На этих курсах я прослушал всего два урока, как вдруг 18 октября 1940 года в 2 часа ночи органы НКВД сняли меня с ночного дежурства, арестовали и повели домой. Когда подвели меня к самому дому, я услышал плач и рыдание жены, а также детей. Я попросил, чтобы мне разрешили зайти в дом и попрощаться с семьей. Вместо ответа, арестовавший направил мне в лицо пистолет, развернул меня у порога дома и повел в противоположную сторону. В доме слышались вопли и крики. Вскоре подошла милицейская машина и забрала нас.
    В 3 часа ночи меня привезли в отделение НКВД (Народный Комиссариат внутренних дел) и отвели на 2-й этаж в кабинет уполномоченного. Он усадил меня на стул и сразу же спросил:
    - Ну как, ты все еще поёшь "Ручьем святая кровь течет"?
    - Не только эту, но и другие песни.
    - Нас интересует эта.
    - Я пел ее еще в 1921 году в Армавире, куда меня привезли как арестованного. Тогда я пел ее, и все милиционеры, бывшие в кабинете, включая и самого начальника, плакали.
    Возможно, в то время так и было, но теперь мы не заплачем. А знаешь ли ты, что теперь ты идешь на Голгофу?
    Вдруг телефонный звонок прервал наш разговор. Из телефонной трубки мне был слышен разговор:
    - Как прошла операция?
    - Всё в порядке.
    -А кто у тебя, Васильев? Нечего с ним долго разговаривать, отправляй его в тюрьму.
    Так я оказался на 3-м этаже Елецкой тюрьмы. Я усиленно молился Богу, так как понимал, что узы и скорби ждут меня. Но как человек, я не мог себе представить, за что меня арестовапи и почему. Мне было жалко семью, особенно детей, и я просил Господа, чтобы Он всегда пребывал со мною и сохранил мою семью. Я был на всё готов, только бы мне не нарушитьволю моего Господа.
    С 18-го октября, то есть с первого дня моего пребывания в Еленкой тюрьме, я отказался от пищи, хотя голодовки не объявлял. Я понял, что через следственные органы на меня наступает сам диавол, чтобы погубить мою душу. Тогда я принял твердое решение противопоставить всем силам ада пост и молитву. Не только я не прикасался к тюремному пайку, по даже воды не пил. Дежурные и начальник требовали, чтобы я ел, но я находился в посте и не мог им этого объяснить. Когда же меня спрашивали, почему я не ем, я ссылался на то, что меня взяли без никакой вины, что и происхожу из бедняцкого крестьянства, а также на двух производствах числюсь стахановцем, из-за чего имею много благодарностей и материальных поощрений.

    Камера одиночка

    На третьи сутки меня освидетельствовал тюремный врач, объявив, что «сердце унего, как звонок, и может отправляться, куда угодно». В тот же день меня отправили в город Орел, в так называемый Орловский Централ. Орлове кий Централ представлял собой тюрьму особо строгого режима, которая была в непосредственном управлении Москвы. Эта двухэтажная тюрьма занимала целый квартал.
    Меня втолкнули в узкую, длинную и высокую камеру-одиночку. Щелкнул замок, и наступила мертвая зловещая тишина. Лишь изредка слышались шаги дежурных, ходящие по корридорам, их переговоры друг с другом не голосом и не словами, а щелканием пальцев или чмоканием языком.
    Высотой она была метров пять, шириной полтора метра, длиной — два. С потолка свисала электрическая лампочка 12 вольт, к которой невозможно было дотянуться, даже встав на стол. Повидимому, это было сделано специально для того, чтобы никто не мог попытаться покончить с собой при помощи электрического тока, хотя при таком низком напряжении это было совершенно невозможно. Что касается кровати, то она представляла собой узкую полку, привинчивающуюся к стеке с 7 утра до 11 ночи.
    Стол был узкий, наглухо прикрепленный к цементному полу. Сидение возле него было настолько узкое, что на нем долго не посидишь. Короче говоря, всё соответствовало тюрьме особого режима. Единственно, что я использовал для сидения, так эго небольшую бочку-парашу. Я сидел на ней целыми днями, так как ни для чего другого она мне была не нужна. Камера эта предназначалась, по-видимому, для временного содержания одиночек, но мне в ней пришлось просидеть без выхода почти всю холодную зимушку, но об этом мы еще поговорим.

    Каждый день в двери открывалась, так называемая, «кормушка», через которую мне предлагали тюремную пайку, но я отказывался от всего: от хлеба, от баланды, от чая и даже от воды. Через семь дней голодания в дверь моей одиночки вошли два человека: начальник тюрьмы и дежурный смены. Меня начали спрашивать, почему я отказываюсь от пищи.
    - Вы что, объявляете голодовку? - спросил начальник.
    - Голодовки я не объявлял, - ответил я, - но пищи не принимаю и впредь принимать не буду. Погибаю я, погибает и моя семья — жена и семеро детей. Меня взяли низачто, я ничего плохого никому не сделал, и без всякой причины вы посадили меня к эту холодную смертную камеру-одиночку. Обратите внимание, какой страшный холод в этой темнице. Никакого пайка мне больше не приносите и ничего мне не надо.
    - Может, хоть водички принести? — спросил дежурный.
    - Не надо, - ответил я.
    С лязгом закрылась камера, и они ушли. И так продолжалось 15 суток, только на этот раз на каждом своем ночном дежурстве этот дежурный с рябым лицом раздевал меня почти донага. В 11ночи он открывал мою полку-кровать и, когда я, укрывшись одеялом, немного усну, он с шумом заходил в камеру, убирал все постельные принадлежности, снимал с меня всю верхнюю одежду и обувь и в таком положении оставлял меня до 7 часов утра, а уже начался ноябрь-месяц. На 15-е сутки таких издевательств снова открылась дверь, и дежурный повел меня по корридору в так называемую приемную.
    Начальник тюрьмы позволил мне сесть и поставил меня в известность о должностных лицах, из которых быласоставлена комиссия по моему вопросу. В эту коиссию входили начальник тюрьмы, областной прокурор, уполномоченный из КГБ, начальник Сануправления из областной больницы, главврач той же больницы и другие важные лица. Начальник продолжал:
    — Вот уже 18 дней, как вы не принимаете пищу, 15 дней у нас и 3 дня в Ельцах. Скажите, почему?
    - Погибаю я не один, но гибнет со мною и моя жена с семью детьми низачто и без всякой на то причины. Я - железнодорожник, стахановец, в моем деле много благодарностей, а недавно на станции Лучек я предотвратил столкновение двух поездов, пассажирского и товарного, за что мне выдано материальное вознаграждение. Годами я работал на Сенном пункте и был ответственным за хранение 15 тысяч тонн прессованного сена в качестве военногозапаса. И после всего этого, кому понадобилось губить меня и мою семью при отсутствии всякого преступления с моей стороны? Я объявляю, что и впредь ни пищи, ни воды принимать не буду!
    Вот тогда дали себе волю два молодчика-дежурных. Они стали скручивать мне руки и насильственно набивать мне рот пищей. Я же выплевывал и выбрасывал ее. Тогда они применили так называемыйметод искусственного питания, вставив мне в рот и в нос резиновую трубку, через которую они пытались закачивать пищу. Они сильно измучили меня, оставив едва живым, после чего составили акт, в котором были указано, что, согласно медицинскому обследованию, у меня произошло сужение и иссушение пищевода вследствие длительного непринятия пищи. Смертельный исход должен наступить через два или три дня.

    Меня снова отвели в ту же камеру-одиночку, и те же издевательства рябогодежурного, отнимавшего у меня на ночь одежду и постельные принадлежности, продолжались, как и прежде с 6-го ноября по 11-го февраля, тоесть 97 дней, не считая прежних 18 дней до комиссии. В течение отого периода раз или два в неделю, а иногда в две недели раз меня подвергали этой мучительной процедуре насильственного кормления. Делалось это следующим образом: дежурные заламывали мне руки, а фельдшер пихала мне в правую ноздрю резиновую трубку, через которую вливали какую-то жидкость. Делали это с издевательством и смехом. Делая вид, что не попадают в ноздрю, они заливали всего меня этой жидкостью, а также заливали кровать, после чего я должен был спать на мокрой кровати и сильно замерзал, так как вытереться или укрыться было нечем. Через некоторое время я потерял голос и мог говорить только шепотом. Тогда я рыдал, плакал и без конца вопиял к Господу.
    За время моего пребывания в одиночке, трижды возили меня в отделение НКВД на допросы. В машину и с машины в кабинет тащили меня волоком. Я был весь вонючий, грязныйи испачканный до неузнаваемости. В кабинете со мной никто не разговаривал — окинут взглядом с головы до ног и проходят мимо. И только один, который назвал себя уполномоченным, всегда говорил мне одно и то же, обвиняя меня в том, что в моем доме проводились богослужения Евангельских Христиан Елецкой общины. Я же ему говорил, что свой дом я недавно построил и только в этом году семья поселилась в нем. В домике всего две комнаты, как там можно было проводить собрания, когда в семье семеро детей. А он мне в ответ:
    - У нас есть сведения, что под Новый Год (1940) у вас было собрание.
    - Это было не собрание, а мы с женой справляли скромное новоселье, пригласив на него верующих и неверующих соседей и угостив их чаем. В 12 часов ночи мы помолились, прося благословения на наступающий год, и все гости разошлись. Спиртных напитков у нас не было и никакого нарушения общественного порядка также не было.
    На это уполномоченный ответил:
    — На следующей неделе вы будете доставлены на очную ставку с вашей, так называемой, сестрой по вере Наташей и тогда мы выясним все более обстоятельно.

    В назначенное время, в 2 часа ночи, меня снова привезли в отделение НКВД. Два бойца втащили меня в пустую комнату, а затем потащили в другую, где сидела сестра Наташа. У нее было шестеро детей и проживала она на Каменной горе в своей хате. Наташабыла чудесная певица и проповедница, несмотря на то, что муж у нее был неверующий. По затеям властей, она должна была сказать обо мне что-то весьма компромитирующее. Однако, как только Наташа увидела меня, она закричала, залилась слезами и упала на пол без сознания. Вызвали тюремного врача и ее увели. И только через 19 лет, когда я встретился с ней, она со слезами на глазах просила у меня прощения, прижавшись, что власти заставили ее оклеветать меня в том, будто бы я призывал верующих молиться заГитлера, о котором в 1940 году мы не имели и представления.
    Этот трюк, затеянныйвластями, чтобы приписать мне новое обвинение, не удался. Оставалось только одно: что под Новый Год мы устроили новоселье, в конце которого совершили молитву. Всех приглашенных гостей у нас было 15 человек. Строили мы домик свой сами и с немалыми трудностями. Вручную носили и возили кирпичи, камни и глину, так как цемента не было.
    Снова была созвана комиссия в том же составе. В акте были записаны прежние положения: «Освободить невозможно... по состоянию здоровья жить не будет... медицина помочь не может...».

    11-го февраля 1941 года меня чутьживого вытащили из одиночки, притянули к машинеи повезли в другую тюрьму, пересыльную. Сняв с машины, затащили меня на 2-й этаж и втолкнули в камеру, битком набитую заключенными. Бросили меня у параши возле двери. Вставать я не мог, только ворочался с боку на бок. По прежнему я отказывался от всякой пищи, чая и воды. Я уже перестал ощущать происходящее и даже не обращал внимания на то, как некоторые заключенные то ли из желания поиздеваться над беззащитной жертвой, то ли из-за неосторожности, мочились на меня. Я весь был изгаженный, одежда моя издавала зловоние, но ничем я не мог себе помочь.
    Как-то во время утренней поверки заключенные стали кричать: «Се, человек! Посмотрите на него! Он ведь еще живой, а какое от него исходит зловоние! Его изгадили и обмочили, на нем нет сухой нитки. На наших глазах он погибает. Откудавы его к нам притащили? Где вы его взяли? Почему у него такой измученный и обезображенный вид? Вы сами видите, какая у нас теснота, даже сесть, как следует, негде, а он заживо разлагается. Уберите его отсюда!».
    Камера с треском закрылась, и я продолжал лежать у параши,как ни в чем не бывало. Во время уборки меня таскали у параши с места на место, как бы вытирая мной пол. На 8-е сутки моего пребывания в этой камере пришли два санитара из тюремной больницы и на носилках понесли в больницу, где сняли с меня вонючую одежду, помыли, переодели и положили в палату.При этом они не переставали удивляться, говоря: «В чем тут еще теплится жизнь? Это живой труп, одни кости!». В палате мне дали три одеяла, чтобы я мог согреться.
    Врачем тюремной больницы была женщина, немка по национальности. Сначала она распорядилась давать мне уколы, но затем, осмотрев меня, отменила их, сказав, что в скелет уколы делать невозможно, притом, по ее заключению, я проживу не более двух-трех дней.
    Мне предложили принимать пишу, но я отказался. Снова меня подвергали искусственному кормлению через нос, раз в неделю вливая какую-то жидкость с запахом малины, но делали это без эаламывания рук и без обливания. Во рту и в глотке у меня стали появляться нарывы, которые лопались и причияли ужасную боль. Единственное лечение, которое было применено против них, это смазывание рта и глотки ватным тампоном, пропитанным иодом, что причиняло мне дополнительные страдания.
    Читать далее...



    Книга свидетельств " Безымянные могилы в недрах Колымы", автор В.О. Вивсик
    Вложения Вложения
    Последний раз редактировалось Николай; 26.08.2007 в 09:24.

  2. #2 (941940) | Ответ на # 719322

Ваши права

  • Вы не можете создавать новые темы
  • Вы не можете отвечать в темах
  • Вы не можете прикреплять вложения
  • Вы не можете редактировать свои сообщения
  •