Страница 1 из 2 12 ПоследняяПоследняя
Показано с 1 по 15 из 17

Тема: Борис Перчаткин. Огненные тропы

  1. #1 (1096694)

    Борис Перчаткин. Огненные тропы

    Copyright © 1999 Boris Perchatkin
    Все права на содержание книги принадлежат Борису Перчаткину и охраняются законом.
    Воспроизведение в любой форме, любым способом, а также передача третьим лицам в печатном или электронном виде ЗАПРЕЩЕНЫ.
    По вопросам приобретения прав обращайтесь
    к Борису Перчаткину по адресу: arrcboris@yahoo.com


    Данная публикация на портале Евангелие.ру осуществлена с любезного разрешения автора:

    От: "Boris Perchatkin"
    Кому: "Николай Олизаревич"
    Написано: 3 февраля 2008 г., 18:43:01
    Тема: Огненные тропы
    Файлы: Письмо.html

    Приветствую вас Брат Николай! Можете поместить в вашем портале до одной трети страниц из моей книге на ваше усмотрение.
    С Уважением Борис Перчаткин.



    Полный вариант электронного варианта книги можно приобрести по адресу:

    Книга Бориса Перчаткина "Огненные тропы"




    Избранные главы из книги Бориса Перчаткина «Огненные тропы»

    Глава 1 Слуга сатаны
    Глава 2 Владивостокская
    Глава 7 Наседка
    Глава 8 «Стакан»
    Глава 9 Провокации
    Глава 10 Капитан Климов
    Глава 12 Признание наемного
    Глава 13 Вербовка
    Глава 33 Уроки Библии
    Глава 34 Освобождение и последняя трагедия
    Эпилог



    Эпилог

    После освобождения я узнал, что еще двадцать семь человек находятся в тюрьмах и лагерях. Кроме того, в разных местах Союза, в один и тот же месяц произошли пять зверских убийств в семьях верующих, которые активно добивались выезда по религиозным мотивам. В Находке был убит сын наших соседей - Ваня Белоусов. Ваню живого жгли паяльными лампами. Я обо всем сообщил по телефону в США и через полгода был снова арестован.
    И снова - круги ада: шесть месяцев тюрьмы в Комсомольске-на-Амуре, из них четыре месяца в камере смертников, Хабаровская тюрьма, Магаданская тюрьма. И наконец, колымский лагерь номер 4, в поселке Ухтар. И снова штрафная бригада, и снова изнурительные двенадцатичасовые смены без выходных.
    Штрафная бригада была сформирована в основном из убийц. Слева от меня спал людоед, по кличке дедушка Саид.

    Справа - убийца Витька Якут. Надо мной, на верхних нарах - убийца по кличке почтальон Печкин. В таком окружении я провел полтора года. В лагере мне пришлось встретиться с интересными людьми: диссидентом Арнольдом Еременко, который отбывал срок по сфабрикованному делу за "хищение" собственных дров. Впоследствии он стал членом Российского парламента.
    Перед освобождением мне удалось встретиться с Мустафой Джамилевым, активистом возвращения крымских татар на историческую родину в Крым. Мустафа отбыл шесть сроков по статье 190-1. В настоящее время он является главой правительства крымских татар. Еще я встретился с православным священником, который также отбывал срок заключения по сфабрикованному делу, за драку. В лагере его называли отец Гермоген.

    За все время я не получил ни одного письма, был в полной изоляции. Я не знал, что с моей семьей. Как я узнал после освобождения, моя семья не получила от меня ни одного письма, хотя я регулярно писал каждый месяц одно письмо, разрешенное строгим режимом.
    За три недели до освобождения оперативник лагеря зачитал мне письмо от жены, в котором она сообщала, что им с матерью назначили суд на 21 августа. Это известие было для меня самой страшной пыткой. Несмотря на то, что началась перестройка, их все-таки судили, но вскоре они попали под горбачевскую амнистию.

    Освободился я 27 августа. После моего освобождения Американская Комиссия Конгресса по правам человека предложила мне написать доклад о положении верующих в СССР.
    С Комиссией Конгресса я встретился в Москве.
    Спустя три месяца я получил приглашение на встречу с Государственным Секретарем - господином Шульцем для обсуждения вопроса выезда верующих из СССР.

    Черед неделю по поручению Государственного Секретаря США я встретился и вел переговоры с заместителем Государственного Секретаря - господином Шифтером. Через месяц меня пригласил для беседы Председатель Верховного Суда США. Он объяснил мне сложность нашего вопроса. "Весь вопрос - в финансировании. По закону, мы принимаем беженцев по национальным мотивам - евреев и политических беженцев - диссидентов. На сегодняшний день у нас нет закона для беженцев по религиозным мотивам, значит Конгресс не может выделить деньги. Временно мы можем принимать вас по еврейским вызовам. Это может продолжаться недолго, так как на вас будут расходоваться деньги, выделенные на евреев, и еврейские общественные организации заявят протест, а у них сильные позиции в Конгрессе. Вы должны добиться, чтобы вас выслушали в Конгрессе, чтобы узаконить статус беженца по религиозным мотивам. Ведь вам тоже не понравиться, если деньги, выделенные на беженцев по религиозным мотивам, будут использованы на цыган, которые будут выдавать себя за пятидесятников, как вам сейчас приходится выдавать себя за евреев.

    30 мая я был приглашен на встречу с Президентом США - господином Рейганом. Встреча продолжалась два часа. Господин Рейган сказал, что все, о чем я говорил сейчас, я должен сказать в Конгрессе США. Во время банкета ко мне подошел один из помощников Президента и вручил приглашение в Конгресс США на 4 августа 1988 года.
    10 июня я получил визу на выезд в США. На следующий день ко мне домой приехал генерал КГБ Гринев. "Ты что думаешь, что все закончено, что ты выиграл? Мы руками твоих же братьев тебе такую оплеуху преподнесем, что ты не очухаешься. Ты своей головой пробивал железную стену. Сейчас в пролом ринутся ваши верующие, по твоей спине побегут и тебя же растопчут. Наши люди везде есть!"

    Признаться, все так и случилось. Люди КГБ действительно есть везде. Это все я почувствовал очень скоро.
    26 июля 1988 года я с семьей прибыл в Америку. 4 августа 1988 года я зачитал доклад перед Конгрессом США о положении верующих в Советском Союзе. На примере своей семьи и на примере общины пятидесятников города Находка я описал положение пятидесятников в Советском Союзе. В здании Конгресса, идя к трибуне, где я должен был зачитывать доклад, я мысленно окинул всю длину огненной тропы, которая привела меня сюда.
    Только сейчас я отчетливо понял, что мне надо было пройти ее.
    Если бы я не прошел через все трудности: опасные встречи с дипломатами, передачи им документов о положении верующих, многократные рискованные поездки, обыски, аресты, побеги, тюрьмы, лагеря, пытки, голод, убийственная работа в штрафных бригадах - через все то, о чем я должен буду говорить, я никогда бы здесь не был.

    Бог провел меня и мою семью через все трудности, которые испытывал народ Божий во время советской власти. О чем бы я мог говорить в Конгрессе за народ, если бы я сам не испытал все в полной мере?
    После моего доклада, через два месяца Конгресс проголосовал за предоставление статуса беженец для пятидесятников и выделил деньги для беженцев по религиозным мотивам. Через два года - для баптистов и адвентистов.
    То, что Соединенные Штаты узаконили статус беженца по религиозным мотивам, оказалось еще не решением всей проблемы. Советский Союз упорно не хотел признать, что люди покидают страну по религиозным мотивам и в ОВИРах открыто требовали израильские приглашения. Я обратился к Анатолию Щаранскому, который в то время был членом парламента Израиля, с просьбой организовать отправку израильских вызовов для тех, кто желает покинуть СССР по религиозным мотивам.

    Щаранский обратился в МИД Израиля и получил отказ. Высылать приглашения на славянские фамилии Израиль отказался. Анатолий пояснил мне, что он может выслать от себя лично двадцать, тридцать, пятьдесят вызовов, но проблема не решиться.
    Я узнал, что можно покупать приглашения в Нью-Йорке, на Брайтон Бич. За них надо было платить деньги. Мне пришлось около двух лет ездить по американским церквям, искать спонсоров и средства на оплату вызовов.
    Таким образом, до 1990 года я оплатил около тысячи приглашений.
    На сегодняшний день свыше 400 000 пятидесятников, субботников, баптистов и адвентистов въехали в США со статусом беженец.
    "Помните узников, как если бы и вы с ними были в узах, и страждущих, как и сами находитесь в теле".
    Послание к евреям. Гл. 1 3, стих 3.

    Дорогой читатель!

    Одной из целей этой книги было напомнить о годах борьбы, страданий, жертв - с одной стороны и провокаций, предательств и стремлений скрыть правду о нашем исходе - с другой.
    Удивительно как много среди нас оказалось людей, которые верно служили советской власти до тех пор пока эта власть не развалилась, а сейчас воспользовавшись статусом беженец приехали в США и оседлали многие церкви. А ведь раньше они проповедовали, что Советская власть от Бога, а не покорные Советской власти не покорны Богу и в то время вместе с КГБ в меру своей возможности гнали нас и наши семьи. Сейчас они банкиры небесных банков. Бесконтрольно распоряжаясь церковными деньгами, строят себе дворцы и с усердием служат мамоне. А бывшие узники Веры остались в забвении, какая короткая память у нашего народа?


    Но наши жертвы не были напрасными. Вступив в смертельную схватку с красным драконам, мы ради Христа обрекли себя и свои семьи на страдания, а многие потеряли жизнь. И пусть эта книга напомнит вам, ценой каких жертв мы все обрели свободу.
    Средства, полученные от издания этой книги, будут пожертвованы на нужды бывших узников - христиан Веры Евангельской, а также для правозащитной деятельности тех, кого продолжают преследовать в наше время. Прилагаю правительственные документы, которые подтверждают, что работа продолжается. Если Вы хотите поддержать или сотрудничать с автором - пишите: arrcboris@yahoo.com.


    Глава 1 Слуга сатаны

    Ты в наших руках, и твой Бог тебе не поможет. Ты веришь в Бога, а я верю и служу сатане. Да, да, я действительно служу сатане. Посмотри вокруг, посмотри, что делается в мире, везде и во всем ты увидишь победу сатаны. Понятия зло и добро - понятия относительные, это с какой стороны смотреть. То, что ты считаешь добром, в действительной жизни оказывается злом, и наоборот. Поэтому, за кем, победа, за тем, и истина, и понятие истины будет за победителем. Где ты видел, чтобы добро, в том виде как ты его понимаешь, победило в мире зло? Да и зло в твоем представлении неверно, в жизни зло всегда становится добром и правдой. Посмотри на карту, и он показал мне на карту мира, висящую на стене напротив меня, - не очень давно мы были маленькой точкой на карте, а сейчас пол мира красного, и мы движемся, и никакой Бог нас остановить не может. А если бы мы были неправы, если бы сатана не был с нами, имели бы мы такой успех? Он взял ручку и, как учитель географии, стал показывать мне:

    - Смотри, как мы двигались и изгоняли Бога, - его ручка заскользила по карте, - везде, где мы прошли, мы изгнали Бога, так что сатана сильнее Бога, и я служу этой силе. Во время разговора он вставал, садился, и его гипнотизирующие глаза ни на секунду не отрывались от меня.
    Я посмотрел в глаза следователю и подумал, что сам сатана говорит со мной.
    - Кто вы? - спросил я.
    - Полковник Истомин, следователь по особо важным делам, политический отдел КГБ. Да, кстати, я вел дела Сергея Ковалева (ученый-генетик, осужденный в 1975 году за правозащитную деятельность. После падения коммунизма был председателем Комитета по правам человека Парламента России - Государственной Думы), Александра Гинзбурга (Один из первых диссидентов в Советском Союзе, трижды осужденный за антисоветскую деятельность. В 1979 году, Гинзбург и баптистский пастор Георгий Винс были обменены на советских шпионов Энгера и Черняева. После обмена работал редактором парижской газеты "Русская мысль"). И многих других твоих единомышленников. Надеюсь, ты обо мне слышал и понимаешь, что я приехал из Москвы не просто на тебя посмотреть.

    Я, конечно, слышал, кто такой полковник Истомин и не ожидал, что КГБ придает моему делу такое значение, но понял, что ломать меня будут беспощадно.
    Два предыдущих месяца следствия под руководством подполковника Кузьмина, две пытки химическим раствором и десятки часов проведенных в "стаканах" - ничто по сравнению с тем, что меня ждет. Истомин прервал мои размышления:
    - Ну, а теперь, ближе к делу. Нас интересует, как и через кого ты передавал информацию за границу?
    - Я отказываюсь отвечать на этот вопрос.
    - Знаком ли тебе американский дипломат Роберт Прингл, которого выслали из СССР как агента ЦРУ?
    - С агентами ЦРУ я не знаком, естественно, никакой информации им передавать не мог, да и ЦРУ отношения к религии в СССР не имеет.
    - Об информации мы поговорим позже. Я тебе все представлю, что ты передавал за границу, а сейчас меня интересует, как ты познакомился с Принглом, при каких обстоятельствах? Передавал ли через него информацию? Какую информацию и как?
    - Кого знаю из дипломатов, не считаю нужным объяснять вам.
    - Это не ответ. Мне нужен ответ: да или нет.
    - Я отказываюсь отвечать на этот вопрос.
    - Хорошо, пойдем дальше. Что тебе известно про американских дипломатов - Хадсона и Джо Прэсэла? Отвечай быстро, не думай, не думай!
    - Отказываюсь отвечать.
    - Тогда я тебя загружу еще, чтобы прочистить мозги. Нам известно, что ты вошел в преступный контакт с ответственным работником КГБ и получал от него оперативную информацию государственной важности. При твоих связях с иностранными дипломатами и при той информации, какую ты мог получать и передавать, что за это бывает, тебе объяснять не надо, так что разгружайся. Чистосердечное признание и сотрудничество со следствием смягчает вину. Надеюсь, ты понял, что мы знаем каждый твой шаг, но даем тебе шанс раскаяться и добровольно все рассказать. Имей в виду, от меня много зависит. На сегодня хватит. У тебя есть, о чем подумать.

    В дверях появился уже знакомый конвой - два прапорщика КГБ. Один молодой, лет двадцати восьми, небольшого роста, но могучего телосложения. Второй, худощавый старик, среднего роста, с лицом болезненного вида, но оба, как будто похожи чем-то. Имен их я так и не узнал - не положено.
    - Руки назад, за спину! Не поворачиваться! Не разговаривать! Шаг вправо, шаг влево, считаю побег! Стреляю без предупреждения! - скомандовал старик, и мы двинулись по коридору тюрьмы КГБ города Владивостока.

    Мы шли по коридору, в котором направо и налево находились следственные кабинеты. На некоторых из них висели таблички: "Не стучать! Не входить! Ведется дознание иностранного агента!". В этих кабинетах допрашивали китайских перебежчиков. После следственных кабинетов, по правую сторону начинались отсеки с камерами. Пока идешь по коридору нет ощущения, что ты находишься в тюрьме, только присутствие конвоя напоминает об этом и только свернув в отсек начинаешь чувствовать, что ты в тюрьме. По левой стороне, четыре камеры-одиночки. Сколько было отсеков с камерами дальше я так и не узнал. В тюрьме КГБ я был всегда в одном и том же отсеке и в одной и той же камере номер 3.
    Это было помещение два на три метра и высотой около двух с половиной метров. Под самым потолком окно такого размера, чтобы в него не мог пролезть человек. Стекло матового цвета, с вплавленной проволочной решеткой. Я всегда удивлялся: зачем вообще нужно такое окно, все равно через него ничего не увидишь, и через него почти не проникал свет.
    Камеры КГБ отличаются высокой изоляцией от внешнего мира. Тишина такая, что аж в ушах звенит. И ты никогда не знаешь, есть ли кто в соседней камере или нет.
    Я лег на нары и стал вспоминать.


    [BREAK=Глава 2 Владивостокская]

    Глава 2 Владивостокская

    Рано утром 18 августа 1980 года я шел на работу. Агенты КГБ окружили меня полукольцом - слева, справа, сзади. Я не мог повернуть ни назад, ни в сторону. Я был, как загнанный олень, которого гонят охотничьи собаки только вперед, только на охотника, только на выстрел. И я шел вперед. Откуда-то сбоку неожиданно выскочила машина, резко остановилась рядом со мной. Из нее выскочили три человека. Один из них сунул мне в лицо какую-то бумагу и сказал: "Ваша деятельность закончена. Вы арестованы".

    Везли меня во Владивосток спецконвоем, сто пятьдесят километров в тюремной машине. Везли, как зверя в стальной клетке. Клетка на одного человека. Усиленный конвой, три офицера. Пистолеты у всех наготове. Конвой, как для особо опасного преступника. На этот раз бежать невозможно.
    Я с тоской смотрю из клетки в маленькую щель. До боли знакомые пейзажи пролетают передо мной. Проезжаем бухту, наполненную торговыми судами. Сколько раз я проезжал по этой дороге, сколько раз проходил по ней, сколько раз смотрел на эту бухту... Бухта кончилась, машина вылетает за город, город в котором осталась моя семья, - и я сразу почувствовал, как оборвалось и застыло время. Теперь с прошлым меня будут связывать только воспоминания. Для меня началась новая жизнь, начался отсчет нового времени. Волей Бога я поставлен на неведомую тропу, которую еще не знаю. Как хочется знать, какой длины эта тропа?

    К тюремным воротам подъехали вечером. Начальник конвоя о чем-то переговорил с охраной. Огромные, глухие железные ворота раздвинулись. Перед нами оказались вторые, такие же ворота. Как только машина въехала, ворота с лязгом захлопнулись.
    Передо мной Владивостокская тюрьма, два огромных шестиэтажных корпуса, соединенных между собой переходами. Здания из красного кирпича. Вместо окон какие-то нелепые сооружения из полос железа, наподобие жалюзи. Сверху эти жалюзи были закрыты еще какими-то ящиками из стальной решетки.

    Тюрьма произвела на меня жуткое впечатление. Она была похожа на саркофаг, хранящий не только тела, но и души человеческие. Ничего не должно проскользнуть ни туда, ни оттуда.
    В этой тюрьме, сорок семь лет назад, сидел мой дед, баптистский пастор, осужденный за организацию собраний. Где-то здесь он сложил свою голову.
    Раньше от своей бабушки я слышал, что в то время на окнах тюрьмы были обыкновенные решетки, и что она с улицы могла видеть деда, могла что-нибудь ему крикнуть.
    Я смотрел на тюрьму и думал: "Сколько же людей здесь стояли, как я сейчас, сколько их приняла эта тюрьма и для скольких она оказалась последним местом".

    Было видно, что ненасытное чрево тюрьмы было расширено недавно. Два верхних этажа были свежей постройки. Вдалеке тюремного двора, в стороне от правого корпуса, в свете прожекторов, велась еще какая-то стройка. За всем этим стоял кирпичный забор, метров шесть высотой, на углах каменные вышки с автоматчиками.
    Тюрьма - идол власти, их бог, которому приносятся постоянные жертвы. Она готова была поглотить очередную жертву - меня.
    Я очнулся от удара в спину стволом автомата: "Чего рот раскрыл? Еще налюбуешься тюрьмой, не на курорт попал".

    Меня завели на вахту - в комнату, где оформляют прием заключенных. За перегородкой сидели три человека в военной форме. Посередине сидел подполковник, явно кавказского происхождения. Потом мне пришлось узнать, что этому чеченцу мучить людей было в удовольствие. Сегодня он был дежурным помощником начальника тюрьмы и принимал этапы. Начальник конвоя подал ему мое дело. Но чеченец уже ждал меня. Он спокойно, не повышая голоса, сказал: "Что ты, дорогой? Своровал бы что-нибудь, в крайнем случае, убил бы кого-нибудь, уважаемым человеком был бы здесь, а с такой статьей плохо тебе придется". И так же спокойно сказал сержанту: "В клоповник его".

    [BREAK=Глава 7 Наседка]

    Глава 7 Наседка

    Через пару часов я сидел на своих нарах и нехотя вталкивал в себя холодную баланду. Ко мне незаметно подсел молодой парень лет двадцати пяти по имени Андрей Коваль. Он был квартирный вор по его словам, он обокрал свыше сорока квартир.
    - На следствии был?
    - На следствии.
    - Злой следак?
    - Не очень, так себе.
    - А за что сидишь, за что тебя таскают?
    - За плохой почерк, - ответил я, вспомнив совет Бориса.
    - Что, экспертиза доказала?
    - Какая экспертиза?
    - Ну ты же сам сказал, что сидишь за плохой почерк.
    Я понял, что он, наседка, и поделился об этом разговоре с Борисом.
    - Ни о чем больше с ним не разговаривай, виду не подавай, мы его еще проверим.

    На следующий день, утром, Андрея вызвали. Когда его увели, Борис сказал: "Я сейчас сажусь на "коня", проеду по тюрьме". Он написал записку, привязал к гвоздю, просунул в решетку и опустил на первый этаж. - За наседок по телефону никогда не узнавай, только на коня садись, - учил он меня, - По первому этажу конь уже гуляет. Сейчас надо на третий, четвертый, пятый и шестой запустить. Восемь-пять, восемь-пять, - закричал он, - подгоните коня в пять-три.

    Через минуту он уже привязывал записку для третьего этажа.
    - Сейчас пойдет конь гулять до шестого этажа и по всей тюрьме.
    После обеда к нам пришел конь с запиской: "Андрей Коваль осужден за наркотики, сам он из Находки, раньше моряком был". Больше никакой информации за него никто не знал, но этого было достаточно. Осужденный не мог сидеть с подследственными, и был он не вор, а торговец наркотиками. Борис сразу объявил в камере, что у нас наседка, и привел доказательства. Один из уголовников, Анатолий, который не первый раз был в тюрьме, сказал:
    Полотенце накинуть ему, помучим его и на лыжи поставим.
    - Что значит "полотенце" и "лыжи"? - поинтересовался я.
    Борис объяснил:
    - Делается это так: из мокрого полотенца делают жгут, но не тугой, накидывают этот жгут сзади, моментально завязывают в один узел, и сильным резким движением стягивают. Все это делается очень быстро. Если человека хотят убить, его тут же заталкивают под нары, там он и задыхается, сам он не может развязать такой жгут. А если его просто хотят проучить, то, когда он уже задыхается, ему расслабят полотенце, дадут придти в себя, а потом снова затягивают.

    А "поставить на лыжи" значит заставить наседку убегать из камеры во время проверки. Дубаки начинают бить наседку, заставляют идти в камеру, тот упирается, не идет, тогда его садят в камеру специально для разоблаченных наседок. Такие камеры называют "обиженки".
    - Я против того, чтобы его мучили, - Вообще, я против всякого насилия.
    - Мы не имеем права, по тюремным законам, оставлять его в хате, - сказал Борис, - Тогда его просто на лыжи поставим, бить не будем.
    К вечеру привели Андрея. Он принес с собой пять пачек сигарет.
    - Сигареты в привратке взял, - Один по этапу шел, я его подербанил немного.
    - Давай сядем, поговорим, - сказал Борис, - а то сколько ты уже здесь, а мы еще не разговаривали. Сколько в тюрьме?
    - Да, уже около месяца.
    - А в какой хате раньше сидел?
    - В 139-ой.
    - А во втором корпусе не сидел?
    - Нет, когда бы я успел, я же только с месяц здесь.
    - А за что сидишь? Что у тебя за дело?
    - Да я же говорил, что я больше сорока квартир на уши поставил.
    - А наркотиками ты никогда не торговал?

    Тут Андрей засуетился, глазки его забегали. Он стал предлагать сигареты. Борис, не обращая на это внимания, опять спросил:
    - А ты не сидел в 287-ой хате, во втором корпусе?
    - Да что вы, братва, за кого меня принимаете? Я же сказал, что не сидел во втором корпусе.
    В это время Анатолий снял свой ботинок, и ударил Андрея по голове. Он не выдержал.
    - Пес, ты же уже осужденный. Год уже по тюрьме кантуешься еще и братвой нас называешь. Менты для тебя - братва. Сейчас будет проверка, становись на лыжи, и бегом по коридору.
    - Мужики, все понял, все сделаю, только не бейте.
    - Скажи ему спасибо, - Анатолий указал на меня, а потом, обращаясь ко всем, закричал, - "Братва, держите меня, а то я не выдержу, зад его на фашистский знак порву!"

    Два месяца допрашивал меня Кузьмин, но ничего не мог добиться. За это время по его указанию меня шесть раз сажали в стакан и один раз пытали химикатами. Как я понял потом, Кузьмин, по сравнению с другими, был не особо жестоким. В конце следствия, он даже попросил у меня прощение.
    - Извини, - сказал он, - первый раз с тобой взял грех на душу. Раньше я такими, как ты, почти не занимался. Я понимаю, что ты - жертва Василия Патрушева. Он - старый, матерый волк, в советской разведке служил, а потом американцам продался, поднатаскал он тебя, голову забил своими идеями, а сам сейчас в стороне, посматривает на свою работу.

    Я вспомнил своих друзей-единомышленников, Василия Патрушева и Федора Сиденко. Они первые, еще в 1964 году, сделали попытку передать на Запад материал о преследованиях верующих. Все началось с того, что им попалась брошюра "Декларация прав человека". Ознакомившись с ней, они решили, во что бы то ни стало, сообщить на Запад, что происходит с верующими в Советском Союзе.
    Василий разработал два варианта передачи информации на Запад. Первый: привязывать бумаги к камням и забрасывать их на борт иностранных пароходов в порту. Второй вариант: Федя Сиденко должен был устроиться сантехником в гостиницу "Интурист" и попытаться войти в контакт с каким-нибудь русскоговорящим иностранцем.
    В конце 1964 года Федя выяснил, что по-русски говорит японский консул, Исида Исава, и что проживает он в гостинице "Интурист". По второму варианту, Федя должен был сделать аварию в квартире консула, в то время, когда тот находился дома. Во время ремонта он должен был с ним поговорить.

    Для этого Федя залез на чердак, и через газоотвод по канализационному стояку, опустил веревку с пробкой, которая, по Фединому расчету, опустилась чуть ниже унитаза в квартире консула. Федя побежал в мастерскую и стал ждать, когда его вызовут устранять аварию. Минут через двадцать в гостинице начался переполох.
    Затапливало квартиру консула. Федю срочно вызвали и допустили к ремонту без сопровождающего агента КГБ. За это время Федя сумел договориться с консулом, чтобы тот помог переправить документы в ООН. Но, Федя нарушил инструкцию Патрушева, который предупреждал, что квартира консула прослушивается и переговоры вести нужно только записями на бумаге. Их разговор был подслушан КГБ и операция Василия и Феди провалилась.

    Их арестовали. Долго держали под следствием, сажали в психбольницу, избивали, заставляли выдать тех, кто их поддерживал. Федю два раза выводили во двор и инсценировали расстрел. В конце концов, ничего не добившись, Феде дали четыре года, а Василию, три года лагерей строгого режима, и отправили в лагерь для политзаключенных. В этом была большая ошибка властей. В лагере Василий и Федя познакомились с одним из первых диссидентов, Александром Гинзбургом. А Гинзбург после освобождения и помог наладить связь с Западом.

    После ареста Сиденко и Патрушева община в Находке раскололась на два лагеря. Одни, которых было большинство, из страха говорили, что жаловаться на действия властей -политика, и что Федю и Василия нужно исключить из членов церкви, так как они навели гнев властей на общину, которая и так страдала от судебных преследований.
    Только за последние четыре года, было осуждено восемь человек. Трое были осуждены на лишение родительских прав, за воспитание детей в религиозном духе. Пятеро находились в лагерях за их религиозную деятельность. Как раз информацию об этих событиях и пытались передать на Запад Федя и Василий. Они хотели как-то защитить церковь, помочь узникам, но были осуждены не только властями, но и своим же народом.
    И только небольшая часть поддерживала Федю и Василия. Я был в числе их сторонников. Мне было 22 года, когда освободился Василий. Меня тянуло к Василию, тянули его глубокие познания в Библии, его смелые рассуждения. Василий заметил это, стал приглашать меня к себе домой, и стал моим духовным наставником

    Как-то в 1975 году, мы шли с Василием с воскресного служения, рассуждая об услышанных проповедях. Мы остановились на перекрестке, где должны были разойтись. Василий посмотрел мне в глаза. Я понял, что он хочет сказать мне что-то важное. Я чувствовал, о чем он будет говорить, и давно ждал этого разговора. - Ты знаешь, как работает пружина в затворе оружия? - спросил Василий, - Ее сожмут, она остается сжатой до нужного момента, а в нужный момент она с силой расправится и произведет выстрел. Нас тоже сжимают жизненные обстоятельства, пытаются нас сломать, но надо иметь свойство пружины, нужно сжаться, стать незаметным, но не сломаться и не заржаветь в этом состоянии. А в нужный момент распрямиться, чтобы передать накопленную энергию дальше, чтобы произвести выстрел. Сейчас пришло это время. Коммунисты подписали Хельсинское соглашение и опять обманывают весь мир. Свобода дана нам международным правом, но где она, эта свобода, когда тысячи церквей находятся на нелегальном положении, а множество наших братьев находятся в тюрьмах? Хотя международное право дает нам свободу, но за эту свободу приходится бороться. Я думаю, что в этой борьбе еще будут жертвы.

    Если, тебе, Борис, представится возможность пострадать в этой борьбе за Христа, то ухватись за эту возможность, не упускай ее. Не каждому это дано. И помни: "Нет большей любви, как кто душу свою положит за друзей своих".
    Я думал и не слышал, как открылась дверь, и в камеру вошел старик-конвоир. И опять его команда: "Руки назад, за спину! Шаг вправо, шаг влево, стреляю без предупреждения!". Мы опять двинулись тем же путем. Коридор упирался в дверь, которая выходила в тюремный двор. Во дворе, метрах в пятнадцати от входа, нас уже ждала машина.

    Старик забеспокоился, что машина стоит далеко от входа, хотя бежать было некуда. Он всегда беспокоился об этом, и всегда ругался с шофером. Это очень веселило молодого конвоира. Как только мы ступили на бетонную дорожку тюремного двора, молодой конвоир сказал:
    - Вот я толкну его в сторону, ты это за побег посчитаешь, стрелять будешь, что ли?
    - Заткнись, дурак! - заорал старик, - Мы на службе. Когда ты серьезным станешь?
    Меня завели в машину и повезли в уголовную тюрьму, которая находилась километрах в трех от здания КГБ. Я смотрел в окно машины. Деревья утопали в золоте, уже начавших опадать листьев. Желтые, красные, темно багровые, они кружились в воздухе, падали на землю, на тротуары. А по тротуарам шли люди. Я завидовал этим людям. Они шли, кто не спеша, кто торопился, но никто не гнал их, никто не отдавал им команду: "Руки назад!".
    - Руки назад! - очнувшись, как ото сна, услышал я голос старика-конвоира. Он уже открыл дверь машины.
    Мы стояли во дворе Владивостокской уголовной тюрьмы. Конвоиры сдали меня тюремной администрации, расписались, что сдали, те расписались, что приняли. Меня определили в предварительную камеру, привратку, где уже было человек десять. Привратка была сборным пунктом. Туда попадали только что арестованные и люди, которые шли по этапу из одной тюрьмы, в другую. В общем, там можно было услышать много новостей, попытаться передать записку на волю.
    [BREAK=Глава 8 «Стакан»]

    Глава 8 «Стакан»

    Долго в привратке я не задержался. Дверь открылась. Выкрикнули мою фамилию.
    Меня повели в стакан. "Стакан" - помещение, наподобие шкафа, вделанного в стену, в котором человек мог только стоять или сидеть. Внутри обит железом, пробитым гвоздями со всех четырех сторон. Пол бетонный. Темнота такая, что глаза к этой темноте не привыкают. Через несколько часов ощущается нехватка кислорода. Если кто-то начинает кричать в стакане, дежурный открывает дверь и избивает дубинкой. В таких стаканах я провел, в общей сложности, более двухсот часов. Заходишь, как обычно, лицом вперед. Дверь захлопывается. Оказываешься в кромешной темноте. В стакане, в общем-то, нет разницы: стоишь ли ты лицом или спиной к двери, но, по какому-то инстинкту, разворачиваешься лицом к двери. Разворачиваешься медленно, осторожно, чтобы не оцарапаться о железные, колючие стены. Развернулся. Теперь, вроде, нормально, дверь перед тобой. Теперь главное рассчитать и как можно дольше не облокачиваться на стены. Делаешь упор на одну ногу, когда нога устает, делаешь упор на другую. Это помогает только на первую пару часов. Потом ноги начинают уставать, как будто наливаются свинцом, начинают отекать.

    Находясь в тесном, темном стакане, я всегда остро чувствовал свою беспомощность и по-настоящему ощущал усталость от следствия. Как мало осталось у меня физических сил. Тоска, как тиски, сжимала мою грудь, так что моим легким не хватало воздуха, хотя в стакане было еще достаточно кислорода. А в ушах звенело: "смотри, как мы движемся и изгоняем Бога".
    Я стал молиться. Мои легкие стали работать спокойнее, кровь стала получать больше кислорода, и я опять предался воспоминаниям.

    Август, 1976 год. Москва. Мое первое знакомство с Александром Гинзбургом. Я поднялся на второй этаж, позвонил. Дверь открыла его жена Арина.
    - Здравствуйте. Меня зовут Борис. Я от Феди Сиденко и Василия Патрушева.
    - Здравствуйте. Вам нужен Алик? Его сейчас нет дома, но он скоро придет. Проходите в зал, там книги. Почитайте пока, если хотите.
    Я прошел в зал. Там стоял стол, несколько стульев и диван, остальное занимали книги. Они стояли на полках до самого потолка, даже лежали стопками на полу. Я стал просматривать их, и так увлекся, что не заметил, как вошел Александр.

    Мы познакомились. Я сказал, что я, от Феди и Василия. Он поднес указательный палец к губам, давая понять, что его квартира прослушивается. Он говорил о всякой бытовой всячине, а в это время протягивал мне самостирающийся блокнот. Такой блокнот я увидел впервые, поднимешь лист, и не остается ни слова. Я написал, что приехал по делу иммиграции 520-ти человек. Александр прочитал и дал мне свой блокнот. "Вопросами эмиграции я не занимаюсь, но причины, побудившие людей к иммиграции, меня интересуют". Гинзбург порекомендовал мне встретиться с Анатолием Щаранским и профессором Юрием Орловым, написав, что это им тоже будет интересно. Мы продолжали наш деловой диалог посредством блокнота, и попутно Александр рассказывал мне, что ему приходится работать рабочим в магазине, что до этого он работал секретарем у Солженицына, а сейчас его приглашает Сахаров работать секретарем. Этот разговор был для микрофонов подслушивающего устройства. "Сколько ты собираешься быть в Москве?", - написал мне Александр. - "До тех пор, пока все сделаю".

    "Пойдем к Орлову. Там сегодня будет Щаранский. Все бумаги оставь здесь, ничего с собой не бери. После выхода из квартиры за тобой обязательно будет слежка. После основания группы "Хельсинки", за нами за всеми следят", -написал Александр и поднял лист блокнота, чтобы стереть написанное.
    Пообедав, мы отправились к Орлову. Его дом находился в десяти минутах ходьбы от дома Александра. Профессор Орлов был дома один. Квартира его была похожа на квартиру Александра. Здесь тоже, куда ни посмотри, были книги, книги и книги. Орлов раздал всем такие же блокноты, благо их у него было несколько, и мы приступили к беседе.

    В это время за границу выезжали, в основном, евреи и немцы на свою историческую родину, а 520 пятидесятников - это было необычно, это уже была иммиграция по идеологическим причинам. Орлова заинтересовало то, что заставило этих людей пойти на такой отчаянный шаг, который еще неизвестно, чем может закончиться. Он попросил меня все это изложить подробно.
    Я начал писать. В это время пришел Анатолий Щаранский. Когда все трое прочитали, что я написал, Анатолий заинтересовался больше всех и предложил мне встретиться с ним отдельно.
    Мы встретились в парке. Сели на лавку. Анатолий, немного подождав, начал говорить: - Вы пятидесятники, вы - не евреи, вы - русские. Мало того, что вы не принимаете коммунистическую идеологию, не подчиняясь советским законам, вы еще и жалуетесь на эти законы, а сейчас ваша главная вина перед коммунистами в том, что вы решили уехать, бежать от коммунистических законов. Вы понимаете, что ожидает вас? Тем более, за границей у вас нет никакой поддержки. За нами стоит мировое еврейство, но это не всегда спасает.

    Поэтому, я считаю, что вам в первую очередь, нужно добиться поддержки мировой христианской общественности. Для этого вам нужно поддерживать постоянный контакт с нами, иметь свои собственные связи с иностранными корреспондентами и дипломатами. Вы не должны молчать, - говорил Анатолий, - вы должны информировать мировую общественность обо всем, что с вами происходит. Вам предстоит трудная и опасная работа. В это время сзади послышался какой-то шорох. Мы оглянулись. Метрах в двух-трех от нас, стояла женщина. Мы встали, прошлись по аллее. Нашли удобное место, и снова сели на лавку.
    - Что-то мне обстановка эта не нравится, по-моему, нас подслушивают, - сказал Анатолий, быстро встал и шагнул за лавку.
    Прямо за нашими спинами, в кустах, сидела та же женщина. У нее была сумка, по всей видимости, в ней был магнитофон. Анатолий стал стыдить ее. Она нисколько не смутилась, сделала вид, что ее это не касается, и ушла. В этот же день меня остановил милиционер.
    - Ваши документы, - сказал он.
    Я протянул ему паспорт. Он открыл его, посмотрел, сказал:
    - Пройдемте в отделение милиции, это рядом.
    В отделении милиции переписали все данные из моего паспорта и сказали, что я похож на преступника, которого они разыскивают, но что они ошиблись. Меня отпустили.

    А на следующий день мы все, вчетвером, снова встретились, но уже в лесу, чтобы никто не мешал нам. Стоял вопрос: с чего нам начинать?
    Начинать надо было с того же, с чего начинали Василий и Федя, - собрать материал о преследованиях верующих и передать на Запад. Мне предложили собрать биографические данные всех, кто хочет выехать за границу по религиозным мотивам, чтобы выяснить причины, побудившие людей на этот шаг. В этот же день я улетел домой вечерним рейсом. Через полтора месяца биографические данные были собраны. К поездке готовились тщательно. За такие бумаги Василий и Федя одиннадцать лет назад получили сроки тюремного заключения. Нужно было провести бумаги так, чтобы они не попали в руки властей. Я решил поехать с Зиной и трехлетним сыном Виталием. Мы не решились лететь прямо на Москву и взяли билеты до Ленинграда. Оттуда благополучно добрались до Москвы.
    В Москве пробыли всего два дня. На второй день Александр организовал встречу с английским корреспондентом ВВС.

    На двадцатое ноября назначили пресс-конференцию по вопросу преследования пятидесятников в СССР. На эту пресс-конференцию я предложил поехать со мной Василию Патрушеву и Валентину Бурлаченко. Оба они были руководителями нашей общины в Находке, оба уже имели опыт пребывания в ГУЛАГе. Пресс-конференция состоялась на квартире Людмилы Алексеевой, члена группы "Хельсинки". Здесь я впервые встретился с Сахаровым. Я и Василий выступили на пресс-конференции. Когда прилетели домой, узнали, что "Голос Америки" уже передал о пресс-конференции и наших выступлениях.
    Группа "Хельсинки" после этого направила своего представителя, Лидию Воронину, для расследования положения верующих.

    Власти не ожидали такого поворота дел. Они привыкли ни с кем не считаться, мы всегда молчали. А тут перестали молчать. Это их возмутило. Активность КГБ в Находке в это время стала более заметной. В нашу церковь приехала группа из пяти епископов, во главе с Виктором Ивановичем Белых. Они стали проповедовать, чтобы мы не жаловались за границу, потому что это, политика, что мы не должны делать ничего того, что не нравится властям. Мы понимали, что эти епископы сотрудничают с КГБ. Я не подозревал до тех пор, что интересы таких епископов, как Виктор Иванович Белых, могли переплетаться с интересами КГБ. Виктор Белых потребовал созвать собрание Находкинской общины и объявил, что кто будет разговаривать с "нечестивкой" Лидией Ворониной, тот будет отлучен от церкви. После возвращения Ворониной в Москву, ее лишили советского гражданства и выслали за границу. Выслали также и Людмилу Алексееву.

    На собрании верующие задавали Белых вопросы: "Откуда он знал, что в Находку приехала Лидия Воронина, ведь он жил в Молдавии и не имел с диссидентами никаких контактов?" Белых отвечал: "Противящийся советской власти - противится Богу". Было ясно, что Белых разъезжал по поручению КГБ. Позже он получил доступ в лагерь, где отбывал пятилетний срок заключения пастор Чугуевской церкви Виктор Вальтер. Кроме Виктора из его общины отбывали сроки заключения еще десять человек. В то время Виктору не давали свидания даже с женой. Он был удивлен, увидев Белых.

    Виктор задал ему вопрос о том, как он попал сюда. Белых ответил, что ему из КГБ поручили побеседовать с Виктором. Виктор, не подавая ему руки, развернулся и сказал конвоирам, что с агентами КГБ он разговаривать не желает. За отказ разговаривать с Белых, Виктору дали пятнадцать суток карцера. Конечно, не все епископы были такие, как Белых. Были и такие, которые поддерживали нас. Епископ Иван Федотов отбывал в то время свой очередной срок в лагерях.
    В 1977 году, после Рождественских праздников, я снова улетел в Москву, чтобы расширить связи, найти новых людей, которые могли бы нам помогать. Я стал членом христианского Комитета по защите прав верующих в СССР, организованный Глебом Якуниным. Когда я вернулся в Находку, община пятидесятников, как и двенадцать лет назад, разделилась. Только теперь тех, кто решил активно добиваться свободы или иммиграции, было большинство.
    Мы открыто заявили и властям, и епископам, которых присылали власти, что если в Советском Союзе нам не могут дать свободу вероисповедания, то мы хотим выехать за границу. Мы написали и коллективное, и каждый от себя заявления советским властям, что мы не будем больше мириться с существующим положением. Через неделю, после моего приезда, "Голос Америки" передал об аресте Александра Гинзбурга, а еще через неделю, об аресте Юрия Орлова.

    После разделения общины и образования нашей, новой, у нас прибавились новые заботы: кроме духовной работы мы продолжали заниматься правозащитной деятельностью. В нашей церкви было свыше трехсот членов и все были едины.
    Около двух месяцев мы занимались устройством церкви. Организовали хор, детские и молодежные собрания.
    В первой половине марта мне снова пришлось быть в Москве. Я сразу поехал к Анатолию Щаранскому. Мы разговаривали почти всю ночь. Анатолий рассказал, что за ним следят, как никогда прежде. У него было подавленное состояние. Он жаловался, что у него пропал сон от постоянного напряжения. Утром следующего дня его арестовали. Аресты шли за арестами. К этому времени, уже больше половины членов группы "Хельсинки" были арестованы. Мы понимали, что аресты докатятся и до Находки, и с каждым днем ожидали их начала. Апрель прошел в напряжении.

    И вот наступил май. Все кругом зазеленело и зацвело. Природа ожила. И, как она просыпается от зимнего сна, так и в наших сердцах проснулась надежда, что мы все-таки сможем выехать в свободную страну, где нас не будут гнать за наши убеждения. Семьдесят семей из нашей церкви получили вызова-приглашения от своих единоверцев из США. Слух об этом быстро распространился. "Голос Америки" стал регулярно передавать информацию о положении пятидесятников на Дальнем Востоке. Уже по всему Советскому Союзу знали, что в Находке творится что-то необычное. Все смотрели, что с нами будет. Основная масса считала, что все, что мы делаем - безумие, что мы обречены.

    И вот мы получили приглашения в США. Наконец, хоть какой-то результат.
    О, как мы радовались тогда. Это был для нас праздник. Я вспомнил пикник, организованный по этому случаю далеко за городом, на берегу речки. Мы наловили рыбу, развели костер, сварили уху... Вспоминая об этом, я ощутил голод, и подумал о тюремной еде. В тюрьме часто дают на обед уху, рыбный суп, но он всегда был сварен из отходов рыбы, иногда уже начинающей портиться. Иногда давали суп из какой-нибудь дешевой крупы и нескольких кусочков картофеля. Завтрак и ужин обычно состоял из пяти-шести ложек каши или крупы, сваренной на воде, без масла. Иногда давали вареную капусту с несколькими кусочками картошки. Хлеб всегда был непропеченный, и чтобы его сделать более съедобным, его приходилось сушить, делать сухари. Один раз в неделю, обычно по субботам, давали гороховый суп, а по средам - гороховую кашу. В тюрьме это был деликатес. Сегодня, как раз была среда. Дверь стакана открылась. "Выходи", - сказал дубак. "На ужин ведет", - подумал я. Дубак завел меня в камеру. Ужин уже давно прошел, и все уже спали. Только Борис сидел на своих нарах.

    - Наконец-то, - сказал он, - Откуда?
    - Из стакана, - ответил я. Борис покачал головой.
    - Я тебе кашу свою оставил. Гороховая сегодня. Ешь.
    Засыпал я в тюрьме всегда сразу. До сих пор удивляюсь, почему во время таких душевных переживаний, я не страдал бессонницей. Хуже всего было утром, когда ощущаешь действительность. Обычно я просыпался за десять-пятнадцать минут до подъема. Бывает такое состояние, что и не спишь, и не совсем проснулся, еще не ощущаешь положения действительности, еще не открыв глаза, думаешь: "Может это сон? Вот открою глаза, и я - дома". Но тюремная сирена выводила меня из такого состояния.
    Через пятнадцать минут после подъема - завтрак. Еще через пятнадцать минут дежурный начинает обходить камеры и объявлять, кого отправляют на этап, кого вызывают на следствие или на суд.

    - Перчаткин, без вещей! - объявил дежурный. Я понял, что меня снова повезут на следствие в тюрьму КГБ.
    Через несколько минут машина КГБ снова мчала меня по улицам Владивостока.
    - Ну, теперь защищайся, - встретил меня Истомин, - Сегодня меня интересует заявление к участникам Белградской конференции, телеграмма президенту США, а главное - у нас есть информация о похищении служебной записной книжки у кого-то из работников Находкинского КГБ. Я советую тебе добровольно признаться в преступной антигосударственной деятельности.

    В душе у меня было смятение. Откуда они узнали о записной книжке? Неужели у них такие мощные подслушивающие устройства? Насколько много они знают? Усилием воли я взял себя в руки. Я должен быть спокоен.
    - Заявление к участникам Белградской конференции и телеграмму я сам и составлял, и отправлял, а вот о похищении служебной записной книжки я впервые слышу от вас. Может, вы скажете, что я атомную бомбу украл, и будете заставлять меня защищаться, доказывать, что я ее не воровал. По закону, вы должны предъявить мне обвинение и доказательства, а потом, я буду защищаться. И вообще, вы - опытный следователь, почему до суда относите меня к категории преступников? Суд должен решать: преступник я или нет. А вы ставите себя выше, и уже сейчас осудили меня и назвали преступником.
    - Ты не цепляйся за слова, - разозлился следователь, - Я действую по закону и предлагаю тебе то, что должен предложить по Уголовно-процессуальному кодексу.

    Я понял, что материала по поводу записной книжки у них нет.
    - Во время Сталина предлагали добровольно застрелиться, добровольно повеситься, а сейчас вы мне предлагаете добровольно признать себя преступником.
    - Э, так дело не пойдет, нельзя так горячиться, давай расслабимся, чайку попьем, музыку послушаем. Я тоже не курю, как и ты, только кофе пью, да чайком крепким балуюсь, работать много приходится. Вы, народ упрямый, но с вами интересно. Перед этим, месяца за два, я из Перми вернулся. Там за четыре месяца я целую подпольную партию из студентов разгромил. А в Москве переполох был - демократическая партия в Перми! Меня срочно из Москвы в Пермь направили, а там всего-навсего, студенты политикой баловались, устав партии выдумали, членские билеты. Всех пересажали. Я думал, что за это баловство зачинщикам по два-три года дадут, а остальных отпустят, а им всем по пять, да по семь лет влупили.
    Он включил магнитофон с записями Высоцкого.

    - Знаком с Высоцким?
    - Нет.
    - Так он же из вашей компании, вы все одной веревочкой повязаны, идеи вас одни объединяют. Кстати, я его допрашивал. От лагеря его смерть спасла.
    - А может вы ему помогли, чтобы он в лагерь не попал?
    - Ну, с твоей стороны, это логично.
    В это время его помощник, капитан Свинчук, принес чай, но я отказался. Истомин потягивал чай, пересматривая какие-то бумаги, потом сказал:
    - Братья-то твои дают показания против тебя. Им-то ты показал одно заявление, и они подписали его, а на Белградскую конференцию ты передал заявление другого содержания. Это - прямая антисоветчина, и если бы они знали, они бы никогда не подписали бы такое заявление. Ты обманул их.
    - Я не верю. Это - фабрикация. Дайте мне ознакомиться с этими показаниями.
    - Только после окончания следствия, но выдержки кое-какие могу зачитать, чтобы отрезвить тебя.

    - В таком случае, на эту тему я буду разговаривать, только после очной ставки с людьми, которые, как вы говорите, дают показания против меня.
    - Хорошо - сказал Истомин и вызвал конвоиров.
    Обычно после следствия меня сначала направляли в камеру тюрьмы КГБ, а потом увозили в уголовную тюрьму.
    - В уголовную сразу, - приказал Истомин конвоирам. Меня привезли в уголовную тюрьму. И снова - стакан. Я снова медленно, осторожно развернулся, стал лицом к двери. "Кто же мог дать показания против меня?", - думал я, вспоминая об этих событиях.

    Я снова вспомнил о вызовах, вспомнил, что в июне 1977 года еще некоторые члены нашей церкви получили вызовы из США.
    Многие церкви со всего Союза стали искать контакта с нами. Церковным советом было решено направить меня и Владимира Степанова в Москву, чтобы встретиться с представителями других церквей и обсудить наши дальнейшие действия. Мы должны были собрать информацию о положении верующих в других местах Союза и найти людей, которые бы постоянно информировали нас, что происходит в других местах с верующими.

    Через две недели мы представили эту информацию на пресс-конференции, которая проходила на квартире генерала Петра Григоренко.
    Эта пресс-конференция мне особо запомнилась. Там я познакомился с писателем Гелием Снегиревым. Он подарил мне свою последнюю книгу с автографом. "Люди, не надо бояться!", - написал он. А на пресс-конференции я запомнил его слова на всю жизнь: "Чем меньше людей будут бояться, тем быстрей придет конец этой власти. Вся эта власть держится на страхе. Убери страх, - и нет этой власти".

    Через полгода Гелий Снегирев погиб в тюрьме. При воспоминании о смерти Снегирева, я вспомнил пророческое слово, сказанное мне, когда мне было шестнадцать лет. "Орудием будешь в руке моей в избавлении народа моего, но огненными тропами проведу тебя".
    Значит, я выживу, но мне будет очень тяжело. Вот они, эти огненные тропы, но я только ступил на них, и самое страшное, еще впереди.
    К моему удивлению, часа через два дверь стакана открылась. В дверях почему-то стоял банщик, по кличке Вова-202. Он был одним из тех людей, которые совершали пытку каберне. Встретишь такого человека на улице, и в голову не придет, что он почти каждый день мучает людей химическим составом. Как он улыбается на улице, так он улыбается, глядя на мучившихся заключенных. Он улыбается, когда люди от его пыток падают в обморок или доходят до грани сумасшествия. Он всегда улыбается.

    Этот Вова уже слышал обо мне, но поговорить со мной ему не представлялось случая. Нельзя разговаривать при свидетелях, все друг друга боятся, все друг друга сдают. А тут представилась такая возможность. Он повел меня по тюремным переходам.
    - Тебя почему в КГБ возят? Я слышал, ты агент ЦРУ. Наверное, у тебя денег много. Хорошо тебе платили? Тысяч сто есть?
    Я решил подшутить над ним.
    - Да, есть немного.
    - Ты что, их в швейцарском банке держишь?
    - А где же еще? Конечно, в швейцарском банке.
    - Из 53-ей камеры? - спросил сержант, начальник бани. О нем ходили слухи по тюрьме, что раньше он был палачом, расстреливал людей, а сейчас он стал начальником тюремной бани, - В вашей камере обнаружили вшей, поэтому сейчас мы тебе сделаем дезинфекцию.

    - Нет у меня никаких вшей. И в камере нашей нет их. Если вам поручили помучить меня, то не выдумывайте такие глупые причины.
    - Много ты со мной разговариваешь. Сейчас с вами нянчатся. Мало мы ваших раньше постреляли. Надо было выбить вас под корень, чтобы и памяти о вашей вере не осталось.
    Он смотрел на меня какой-то животной злостью. Был он очень маленького роста, волосы редкие рыжие, губы бантиком, на вид ему было за шестьдесят лет, по-видимому, он уже был на пенсии, но продолжал исполнять любимую работу. И этот маленький звереныш, чтобы еще больше досадить мне, зло улыбнулся и продолжал:
    - Возили мы ваших на Русский остров и там стреляли, и в бухту. Ох, и крабы потом развелись на том месте. Я до сих пор езжу туда на рыбалку.
    "Может и моего деда расстреливал", - подумал я. У меня появилось желание выхватить ведро с химическим раствором и одеть ему на голову. Большим усилием воли я победил это желание. Если бы я это сделал, меня бы затравили собаками. У них всегда дежурили дубаки с собаками. Это было на случай, если обезумевшие от боли люди, набросятся на своих палачей.

    - А не думаете ли вы, что придет время, когда вам придется ответить за все?
    Палач развеселился.
    - Перед кем? Перед вами, что ли, отвечать придется?
    - Зачем перед нами? Вы, уже старый человек, и жить вам осталось очень немного.
    Я удивился его реакции. По-видимому, он видел много смертей и боялся своей собственной смерти. Напоминание о смерти привело его в бешенство.
    Вова, стоя сзади, знаками показывал мне, чтобы я с ним не разговаривал.
    А старик, как маленький бесенок, вцепился в мою рубашку и заорал:
    - Я тебе приказываю раздеваться! Сейчас ты у нас признаешься, что ты Адольф Гитлер.

    С моей рубашки полетели пуговицы. Он стал срывать с меня одежду. Через несколько секунд он собственноручно усердно намазывал меня, а сам в это время, как-то всхлипывал и подвывал, как будто я нанес ему смертельную обиду. Я еще больше убедился, что он очень боится смерти.
    А он намазал меня сатанинской смесью, отошел в сторону, любуясь на свою работу, видно, наблюдать, как человек мучается, было его любимым занятием. "Нет, сатана, не представлю я тебе удовольствия. Упаду в обморок, но не буду ни корчиться от боли, ни кричать, ни даже стонать. Я буду стоять и смотреть тебе в глаза". Невольные судороги проходили по моему телу, но я стоял и просил Бога, чтобы Он дал мне силы выдержать это. Страшная боль наполняла мое тело, внутри у меня все стонало. Эта боль железным обручем сжимала мое сознание, чтобы заполнить его и остаться там, чтобы внутри у меня ничего не осталось, кроме боли и желания освободиться от нее.

    Теперь были только я и боль, страшная разрывающая боль, но я не проронил ни звука.
    - Ты будешь говорить, ты будешь признаваться или еще добавить? - бесновался палач.
    - Может быть, хватит? - обратился к старику Вова.
    - Нет, я думаю, надо еще добавить, - глядя на меня и удивляясь, сказал палач.
    - Сойдет с ума или сердце не выдержит, перед КГБ отвечать придется.
    Это моментально отрезвило палача. Видно, и КГБ он боялся не меньше смерти.
    - Ну, ладно, открой ему душевую, только воду сразу не открывай.

    Он отбросил кисть, которой мазал меня, и выскочил из бани. Сегодня он не получил удовольствия. Вова быстро открыл душевую, и тут же открыл воду. Когда я сделал несколько шагов, новая волна боли обрушилась на меня, может быть оттого, что я расслабился, увидев воду. Уже с помутневшим сознанием, я оказался под душем. Не знаю, как я очутился под душем, дошел сам или Вова помог дойти. Когда я уже смыл раствор, в душевую заглянул Вова.
    - Можешь хоть час мыться. Когда надоест, постучишь, - сказал он.
    Я медленно приходил в себя под струями теплой воды. Не знаю, сколько я был под душем. "Может уже скоро обед, -подумал я, - а то снова останусь без обеда". Чувство голода никогда не оставляло меня в тюрьме. Я постучал. Заглянул Вова.

    - Хватит, - сказал я, - скоро обед.
    - Ну, выходи, только мне приказали вести тебя снова в стакан. Может там тебя и накормят - я не знаю.
    Вова вывел меня, и мы снова пошли по тюремным переходам.
    - Вова, что это за гадость, которой вы людей мучаете? Из чего состоит этот раствор?
    - Ага, я тебе сейчас скажу, а ты за границу передашь.
    - Да как же я передам отсюда? Может, я вообще отсюда не выйду.
    - Вообще-то, да, может и не выйдешь, отсюда многие не выходят, но, такие натуры, как ты выживают. Выживешь, ничего с тобой не случится.
    - Ну, тогда скажи, мне просто интересно.
    - Это смесь ацетона, керосина, хлорки и еще чего-то. Четвертый компонент - изобретение нашей тюрьмы. Мы не знаем, что это такое, нам не говорят.
    - А давно это стали применять?
    - Да, нет, может год назад. А, вообще, я тебе советую никому ничего здесь не доказывать. Лучше под дурачка молоти, меньше мучить будут - какой с дурака спрос. У тебя семья есть?
    - Жена и шестеро детей.
    - Ну и угораздило тебя влипнуть. С такой семьей надо тихо сидеть дома.

    В это время мы подошли к залу, в котором находились стаканы, и он сдал меня дежурному. Через пару минут меня снова погрузили в темное чрево стакана. И снова кромешная тьма и колючие стальные стены. Я стоял на ослабевших от пытки ногах. Боль подкралась внутрь, и уже не покидала меня. Я уже знал, что это будет дня три.
    Долго мои мысли путались, и я не мог сосредоточить свое внимание ни на чем. Я был под впечатлением пытки. Я начал молиться.
    Мои ноги отказывались стоять, и я осторожно облокотился, сначала на одно плечо, потом на другое, потом на спину. Пот катился по моему лицу, шее, по всему телу. Меня от слабости тошнило. От учащенного сердцебиения я ощутил стук в висках. Временами мне казалось, что я на грани обморока, но откуда-то находились силы, как будто открылось второе дыхание. Я переступал эту грань, снова стоял и снова молился. Я много слышал о чудесных исцелениях, которые посылал Бог, и я, конечно, очень хотел тоже получить такое избавление, я очень хотел оказаться дома, в кругу семьи, но я знал, что-то, что человеку определено пройти, он должен пройти. Я добровольно встал на этот путь и оказался здесь не случайно, я знал, на что я иду. Я не просил избавления. Просил только сил, чтобы выдержать и выжить, и чтобы Бог позаботился о моей семье. Время тянулось бесконечно долго.

    Наконец, дверь стакана открылась, и меня увели в камеру. Меня снова продержали в стакане без обеда и без ужина.
    На этот раз никто не спал. Все догадывались, что я снова в стакане, и все ждали меня. В этот день кто-то в камере получил передачу с воли. Мне оставили кусок колбасы, кусок настоящего хлеба с воли и яблоко. А потом Борис приготовил мне чай.
    - У тебя сегодня ужасный вид, - сказал Борис, - ты просто постарел. Сегодня ты не сможешь рассказывать нам о Боге.
    - Нет, я хочу сказать. Вам всю жизнь внушали, что Бога нет. У вас выбивали человеческую мораль, поэтому вы здесь. Но, посмотрите, если нет Бога, то какой мне смысл бороться ни за что, а им против чего бороться?

    Я действительно в этот вечер ничего не мог говорить. Я лег на нары, и почти моментально, уснул. На следующий день, в пятницу, меня не вызвали на допрос. "Суббота и воскресенье, выходные, значит, я отдохну три дня", - думал я, прохаживаясь по прогулочному дворику. Я всегда ходил рядом с Борисом. Мы молчали. Я думал о своем, Борис - о своем. Вдруг Борис неожиданно спросил:
    - Тебе фамилия Быков знакома?
    - Знакома. Константин Быков, подполковник краевого КГБ. Приходилось сталкиваться. А что такое?
    - Вчера он вербовал меня, чтобы я на тебя доносил. Вызывали меня в кабинет, вином угощали, еда из ресторана была. Нахальный такой. "Послужи, - говорит, - Родине, и Родина тебе руку помощи протянет. Ты же туберкулезный, тебе жить осталось год, два". "А что, Родина, это менты, что ли, или КГБ?", - я у него спросил. Он прямо сказал: "Поможешь нам, мы тебе поможем, хотя ты нам и так помог. Мы его специально к тебе посадили. Он туберкулез от тебя подхватит, долго не протянет.

    А тебе мы поможем, подлечим, выпустим досрочно", "Вы что, меня наседкой хотите сделать?", "Ну, зачем так? Это у вас, у уголовников, так называется, а у нас будешь секретный агент под номером. Тебя даже менты бояться будут", "Я никогда ни наседкой, ни стукачом не был, и не буду. По-вашему это называется секретный агент, а по-нашему, просто стукач. А здоровье, которое у меня отняла Родина, вы все равно не вернете". Мы вернулись с прогулки в камеру. Я снова стал вспоминать.

    [BREAK=Глава 9 Провокации]
    Глава 9 Провокации

    В Находке, всех, кто получили вызовы, пригласили в паспортный стол и официально заявили, что в сентябре всех отпустят за границу. - Оформляйте документы, продавайте дома, увольняйтесь с работы, готовьтесь к выезду, - заявили нам, - Времени у вас мало. За три-четыре месяца у вас все должно быть готово.
    Люди так и делали. Мы с Василием Патрушевым предупреждали, что это - вполне возможная провокация, но люди не слушали. Некоторые продали дома, перешли жить к родственникам, к друзьям, уволились с работы, но, когда наступил обещанный сентябрь, разрешения на выезд никому не дали.

    Я понимал, что власти оттягивают время, что никого отпускать они не собираются. Им нужно было остановить людей ложными обещаниями, чтобы спокойно прошла Белградская конференция по сотрудничеству и безопасности в Европе, которая будет подводить итоги Хельсинского соглашения.
    Я решил, во что бы то ни стало, добиться ответа у властей до начала этой конференции. Стал настоятельно убеждать всех, кому обещали в сентябре дать разрешение на выезд -особенно тех, кто лишился домов и работы, - идти и требовать любой ответ. Многие так и делали.
    Власти никакого ответа не дали, и основная масса людей поняла, что их обманули.
    Почти до рассвета мы решали церковным советом, что делать, и пришли к решению: если власти боятся обсуждения нашего вопроса на Белградской конференции, то нужно сделать все, чтобы поднять наш вопрос.

    Мы решили составить обращение к участникам Белградской конференции, чтобы был поставлен вопрос о положении верующих в СССР, а также вопрос о тех, кого обманули в вопросе выезда, и в дни Белградской конференции объявить десятидневную голодовку. От Находки согласились участвовать в голодовке около двухсот человек. Еще свыше трехсот человек присоединились к нам из других концов Советского Союза.
    В сентябре по этому поводу мы организовали пресс-конференцию на квартире Татьяны Великановой, члена группы "Хельсинки". На ее квартире впервые собрались представители пятидесятников от России, Прибалтики, Украины, Белоруссии. Наше движение набирало силу, авторитет.

    После возвращения в Находку 2 октября меня вызвали в местное отделение КГБ. Майор КГБ Рудницкий зачитал мне предостережение, на основании указа Президиума Верховного Совета СССР, о том, что если я не оставлю свою деятельность, то буду привлекаться к уголовной ответственности. Такое же предупреждение получил Владимир Степанов.
    10 октября "Голос Америки" передал подробную информацию о нашей голодовке и о ее причине. А "Голос Америки" - самая популярная радиостанция в Советском Союзе.

    Все это время я находился под наблюдением агентов КГБ. Они открыто ходили за мной, моей женой и матерью. Такую же слежку они установили за Степановым и Патрушевым. Это был жесткий контроль. На молитвенных собраниях во время этой голодовки чувствовался особый дух единства среди членов церкви. На одно из собраний пришла целая делегация из партийных работников, из прокуратуры, милиции и КГБ. Во время собрания, они попросили дать им возможность побеседовать с людьми.

    - Товарищи! Вы попали под влияние религиозных экстремистов, диссидентов, антисоветчиков, которые толкают вас на путь нарушения советских законов, - ораторствовал уполномоченный по делам религии Чупин, - Прекратите голодовку! Ведь на сегодняшний день вас не преследуют, не сажают в тюрьмы. Вот скажите, когда последний раз кого-нибудь осудили?
    - Только в прошлом году освободился последний, - ответил кто-то.
    - Ну, в этом же году, из вас никого не посадили, - продолжал Чупин, - и впредь мы вас трогать не будем. Ну, было раньше, было, мы ничего не говорим, перегибали мы, а сейчас спокойно молитесь. Регистрируйтесь, а если местные власти будут вас обижать, то зачем за границу жаловаться? Обращайтесь ко мне.

    - Вы так говорите, потому что за границей узнали о ваших преступлениях, а то бы вы сейчас с нами по-другому разговаривали. Мы не верим вам. Все равно вы с нами разделаетесь позже, когда мы успокоимся, а за границей о нас забудут. Со всех сторон послышались возгласы: "Мы не верим вам, не верим, не верим".
    Тогда выступил прокурор, сказав, что своими действиями, мы нарушаем закон тем, что даем пищу буржуазной пропаганде. За это, по крайней мере, трое могут понести уголовную ответственность. Все поняли, кто были эти трое. И каждый вставал и говорил: "Если арестуете их, берите и меня". Через минуту вся наша община стояла на ногах. "Нет большей любви, как кто душу свою положит за друзей своих". Каждый готов был положить душу свою за друзей своих.

    Все стояли перед прокурором, и я был уверен, что каждый сейчас готов идти в узы, каждый готов был пострадать за ближнего. Но, к сожалению, я ошибался, не знали мы тогда, что каждого из нас проверят, и не знали, сколько нас останется после такой проверки через два-три года. Не поверил бы я тогда, что из тех, кто первые кричали (Арестовывайте и меня) двое, через пять лет будут работать на КГБ, талантливо - с душой - будут доносить безжалостно, азартно и помогут упечь меня но второй срок.
    Церковь наша была незарегистрированной, подпольной. Мы не имели здания и проводили наши служения в домах. У кого дом был побольше, там и собирались. Последнее время мы собирались в доме Анны Чуприной. Через пару недель после нашего разговора с прокурором, когда я шел утром на работу, я встретил Степанова.

    - Это бандитизм, настоящий бандитизм, - сказал он здороваясь.
    - В чем дело?
    - Что, ты разве не знаешь? Дом Чуприной разгромили.
    - Как разгромили? Только вчера там было служение.
    - Да, в девять закончилось служение, а в двенадцатом часу, их дом громить стали. Пойдем, сам увидишь.
    Мы подошли к дому Чуприной. Все окна в доме были выбиты, рамы сломаны. В стенах были выбоины от камней. Штукатурка осыпалась. Крыша во многих местах была пробита. Мы вошли в дом. Весь пол был засыпан камнями и битым стеклом. Камни были величиной с кулак и больше. Мы удивились, как все Чуприны остались живы. Оказалось, они успели забежать в промежуточную комнату, куда камни не залетали. На четырех кроватях мы насчитали сорок два булыжника. Сергей Онищенко тут же все сфотографировал. Чуприны вызвали милицию. Милиционер составил протокол и уехал. Мы в тот же день помогли отремонтировать дом. Через несколько дней Чуприну вызвали в милицию.

    - Подумаешь, какой-то хулиган бросил камень в окно, - сказал, ухмыляясь, начальник милиции. Никто ваш дом не громил. Это, провокация. Вы хотите эту информацию передать за границу, как факт преследования верующих. Чем вы докажете, что вам его разгромили?
    - Нам отремонтировали дом, но у нас есть фотографии, какой он был до ремонта.
    - Есть фотографии? Интересно, принесите, посмотрим.
    Когда Чуприна принесла фотографии, в кабинете начальника милиции сидел сотрудник КГБ. Он посмотрел фотографии.
    - Кто вам делал эти фотографии и зачем? Что вы с ними собираетесь делать?
    - Что вы спрашиваете, кто сделал фотографии да зачем, вас должно интересовать, кто разгромил мой дом, и искать того, кто это сделал.
    - Да, вы же сами и разгромили свой дом, чтобы потом сфотографировать и передать заграницу.

    После такого наглого ответа, Чуприна заплакала и ушла домой.
    Об этом необходимо было передать заграницу. Но делать это стало не так просто. Нас разделяло с Москвой расстояние в десять тысяч километров. При покупке билета на самолет нужно предъявлять паспорт, а ехать на поезде почти семь суток, за это время могут не один раз снять с поезда.

    Первую попытку приехать в Москву с этими документами мы сделали через месяц, но эта попытка не удалась. Степанов, Чуприна и я приехали во Владивостокский аэропорт. Он находится в ста сорока километрах от Находки. Зашли в здание аэропорта. Осмотрелись. Слежки, вроде, нет. Я подошел к билетной кассе. За стойкой кассы сидела молодая кассирша, видно, недавно окончившая школу.
    - Есть билеты на Москву? - спросил я.
    - Сейчас проверю, - ответила кассирша, - Да есть, через два часа будет отправление.
    - Мне нужно три билета.
    - Пожалуйста, ваши паспорта.
    Я подал паспорта. Она открыла мой паспорт, посмотрела на меня, потом, на паспорт, снова на меня, и снова на паспорт.
    - Минуточку, - и исчезла с паспортами. "Прилетели", - подумал я.

    Через несколько минут кассирша вернулась и, к моему удивлению, рассыпаясь в любезностях, выписала три билета. Я поблагодарил ее, и мы прошли в зал ожидания, на второй этаж. Мы сели так, чтобы был виден весь зал, у меня уже выработалась привычка садиться так, чтобы обнаружить слежку.
    Минут через пятнадцать-двадцать я обратил внимание на странного типа лет пятидесяти. На нем была старая замызганная шапка, старое потертое пальто. Он напоминал колхозника из провинции, которые летали местными авиалиниями. Но, у этого "колхозника" были шикарные дорогие туфли и брюки от явно дорогого костюма.

    - Странный тип, - сказал я Степанову, - смотри, как одет.
    - Да, я заметил.
    Через несколько минут этот странный "колхозник" несколько раз прошел мимо нас, временами останавливаясь, как бы читая расписание самолетов. Потом он исчез, но появились двое молодых типов, которые, не скрывая, наблюдали за нами. Мы стали совещаться, что делать: вернуться, не искушая судьбы, домой, или продолжать путь дальше? И мы решили лететь. Посоветовавшись, мы сказали Чуприной, чтобы она взяла сумку с документами и фотографиями и спрятала все у себя в одежде.

    Чуприна пошла в туалет. Двое типов ринулись за ней. Агенты растерялись, видно инструкция не предусматривала такого случая, а потом нахально заскочили в женский туалет, но тут же выскочили оттуда. Объявили посадку. Открытой слежки мы уже не видели. Мы зарегистрировали билеты. Дальше очередь двигалась на досмотр багажа, где нужно было пройти через магнитную дугу, реагирующую на металлические предметы. Первой пошла Чуприна. И тут же замигала красная лампочка и зазвенел звонок. Чуприну увели в комнату для досмотра. Вторым прошел Степанов. Повторилось то же самое. Его тоже увели.

    - Хватит играть в игрушки, у меня сейчас тоже зазвенит, не проходя через дугу, - сказал я, стоящему рядом с милиционером агенту КГБ. Вызывай, кому я там нужен. Из-за магнитной дуги, как из-за угла, появился улыбающийся подполковник КГБ Быков. Он услышал, что я сказал.
    - Пойдем, пойдем, Борис Георгиевич, побеседуем. Он завел меня в комнату, обставленную дорогой мебелью. Там сидели двое, уже знакомый "колхозник", который оказался заместителем начальника краевого управления КГБ полковником Юбко. Второй мне представился так:
    - Я, вот, генерал, а вынужден свое время тратить на тебя, хотя у меня и без тебя дел хватает. Что вы собираетесь делать с этими фотографиями в Москве? - он бросил на стол фотографии, отобранные у Чуприной.
    Я отказался отвечать на его вопрос.

    - Смотри, Борис Георгиевич, папка с делом на тебя растет. Я не запугиваю тебя, но говорю, как есть. Придет время, когда эту папку придется открыть прокурору. Я здесь не просто так, я приехал предупредить тебя на достаточно высоком уровне, хотя ты уже имеешь правительственное предупреждение. Сейчас вы вернетесь домой, и я предупреждаю тебя, чтобы с сегодняшнего дня, в течение месяца, ты не выезжал из Находки. С сегодняшнего дня ты под домашним арестом. И если ты действительно хочешь уехать за границу, то это не так делается.

    После этих слов он замолчал, посмотрел на меня, ожидая, что я спрошу: "Как?". Я молчал.
    - Что, брезгуешь у гэбэшника совет спросить? Я дам тебе совет: порви все свои связи с диссидентами и иностранными дипломатами, и вообще, умри для политики.
    - Я, не политик, и никогда политикой не занимался, - сказал я.
    - Ты не прикидывайся, ты отлично понимаешь, что тебя используют в большой политике.
    - Так вы не давайте материал для большой политики, не преследуйте нас, а тем, кто не согласен с вами, не препятствуйте выехать из Союза.

    - Ну, вот видишь, что ты сейчас наговорил, а говоришь, не политик. Это же чистая политика. Посиди тихо с годик, никому ничего не советуй, никуда не жалуйся, всех отшей от себя, думай только за свою семью, а потом тихонько подай документы, и мы тебя отпустим. Только это должно быть тихо и незаметно.
    - Вы ошибаетесь, выезд для меня не цель.
    - Ну, я считаю, наш разговор закончен, мы друг друга отлично поняли. Дай Бог нам больше не встретиться. А над советом моим подумай вместе с женой.

    По прибытии домой, я сразу позвонил Глебу Якунину, и рассказал ему обо всем.
    А через несколько дней Чуприна получила письмо из посольства США. Ее приглашали в посольство для беседы, и она могла взять сопровождающих ее лиц, если она того желает.
    Советское Министерство Иностранных Дел заверило посольство США, что советские власти не будут чинить препятствий при входе в посольство США. Мы восприняли это письмо, как охранную грамоту. Заранее купили билеты, и опять, в том же составе, поехали в аэропорт. Никто нас не задержал. Поздно вечером самолет приземлился в Москве. Мы поехали к Вадиму и Зарине Щегловым, религиозным диссидентам из группы Якунина. Это была уникальная группа, в которой объединились православные, пятидесятники, баптисты, адвентисты и другие религиозные направления. Двери квартиры Вадима и Зарины всегда были открыты для всех, кому нужна была помощь, поэтому мы, несмотря на поздний час, ехали туда. Утром мы с Вадимом переговорили о цели нашей поездки. Мы сидели на кухне и пили чай. Вадим сидел около окна.

    - Что-то мне не нравятся эти зеленые "Жигули". Сколько я смотрю, там сидят два человека и не уходят. Я пойду на работу, а вы посматривайте за этой машиной. По-моему, вы за собойхвост притащили, - сказал Вадим.
    Мы стали посматривать за машиной. Она все стояла на месте, только люди в ней стали меняться. Подъезжала "Волга". Одних привозила, других забирала. За нами была слежка.
    Утром мы позвонили в посольство, и условились подойти к посольству ровно к десяти часам. Нас пообещал встретить служащий посольства.
    - Борис, - обратилась ко мне Зарина, - у нас есть бумаги, которые мы никак не можем переправить на Запад. Они не должны попасть в руки гэбэшников, если попадут, могут пострадать люди. С таким приглашением, как у вас, КГБ рискнет задерживать вас, и хоть они и установили слежку, но задержать не должны, они же заверили посольство в этом. Конечно, мы возьмем эти бумаги, - ответил я, - Только, если это настолько серьезно, то открыто нести их нельзя, все может быть. Я достал свой костюм, в котором собирался идти в посольство, подал Зарине брюки, показал на пояс.
    - Сюда их.

    Информация была на тонкой папиросной бумаге. Зарина по шву распорола пояс, вставила бумагу и зашила. Как только мы вышли из квартиры, за нами медленно двинулись "Жигули", где сидели уже четверо. Когда мы вошли в автобус, откуда-то еще появились агенты КГБ. Хотя мы и имели приглашение из посольства, но нас нервировало открытое присутствие КГБ. Около меня стоял здоровый мордатый парень лет двадцати восьми. Когда мы вошли в вагон электрички метро, я снова увидел его около себя. Я не выдержал и сказал:
    - Не стыдно тебе ходить, следить за людьми? Выучился бы, приобрел специальность, человеком бы себя чувствовал, а ты ходишь за мной топчешься. Так и жизнь вся пройдет, все
    будешь топтаться за кем-нибудь.
    - Подожди, ты у меня договоришься, - ответил он. Мы так и спорили с ним, пока ни приехали. Вышли на автобусной остановке, которая находится метрах в ста от посольства. Там стояли люди, человек десять-двенадцать. Они неожиданно образовали толпу и двинулись нам навстречу. А впереди откуда-то появился милиционер.

    Я сразу понял, что эта толпа сделала живую стену, чтобы закрыть нас от служащего посольства, который уже вышел и ожидал нас.
    - Эй, ребята, подождите, куда это вы направляетесь? - сказал милиционер, - Ну-ка, покажите ваши паспорта. Мы протянули ему паспорта. Он взял их, положил в карман.
    - Пройдемте.
    - В чем дело? - возмутился я.
    - В отделении милиции разберемся, - ответил милиционер.
    В это время сзади появились еще два милиционера. За углом, метрах в двадцати от остановки, стояла милицейская машина. Отделение милиции находилось рядом, и минут через пять мы уже были в приемной у дежурного.
    Часа четыре на нас никто не обращал внимания. Я был обеспокоен тем, что у меня были бумаги Зарины. Нужно было избавиться от них, чтобы они не попали в руки КГБ. Я попросился выйти в туалет, думая там избавиться от бумаг. Однажды я уже так делал, но сейчас сопровождающий милиционер не давал мне возможности остаться одному.
    Через час в приемную вошли двое в штатском. Один из них указал на Степанова:
    - Сейчас ты поедешь за вещами.
    - Я не помню дороги.
    - Ничего, мы знаем, - ответил второй.

    Сильно отказываться нельзя было, чтобы не вызвать никаких подозрений, и я сказал Степанову:
    - Смотри, не перепутай мой портфель, он такой же, как у Зарины, а у меня там деньги.
    Степанова увезли. Часа через полтора они вернулись. Степанов преподнес мне портфель Зарины. Я открыл его.
    - Что за портфель ты мне привез? Я же предупреждал тебя, чтобы ты не перепутал. Смотрите, что он привез мне.
    Агент КГБ вышел, минут через десять вернулся и сказал:
    - Все трое, в машину. Сейчас ты, - он указал на меня, - заберешь свои вещи, а оттуда, в тюрьму. Посидите дня три, а там посмотрим, что с вами делать.

    Когда мы подошли к двери квартиры Вадима и Зарины, гэбэшник позвонил в дверь, и спрятался за моей спиной, чтобы его не видели в дверной глазок. Вадим открыл дверь. Я отшвырнул агента в сторону, забежал в квартиру.
    - Вадим, гэбня за мной!
    Вадим уже и сам понял. Мы вместе надавили на дверь и закрылись на замок. Агенты матерились и ломились в дверь. Я забежал в зал. Там уже был Глеб Якунин. Зарина без слов все поняла. Подбежала ко мне и стала вытаскивать бумаги, а Якунин уже набирал номер телефона Сахарова, чтобы я объяснил ему, что произошло. Гэбэшники ломились в дверь. Я не хотел неприятностей Вадиму и Зарине, очень кратко рассказал обо всем Сахарову, и стал подробнее рассказывать обо всем Глебу, пока Зарина вытаскивала свои бумаги. Вадим все стоял под дверью и ругался с гэбэшниками. Я взял свой портфель и вышел из квартиры.

    - Можно ехать, - сказал я, - Вот мой портфель.
    - Ну ты и наглец, - сказал один из гэбэшников. Нас привезли в тюрьму. Чуприна была в истерике:
    - У меня же приглашение в посольство! Гэбэшники не слушали ее. Один толкнул ее в спину.
    - Сейчас тебя в камеру приглашают. Чуприну увели. Потом меня и Степанова развели по разным камерам. Я объявил голодовку.
    Через три дня нас под конвоем отвезли в аэропорт и отправили во Владивосток.

    1977 год подходил к концу. Приближалось Рождество. На одном из служений я предложил поздравить президента США и весь американский народ с Рождеством, и призвать их совершить молитву за тех, кто не имеет свободы вероисповедания. Я составил текст телеграммы и отнес ее на почту. Обратный адрес поставил свой. Через два дня я получил повестку в КГБ. Здание КГБ в Находке имеет вид обычного здания. Обыкновенное трехэтажное здание. Оно теряется среди домов, каскадом сходящих к морю. Пройдешь мимо и не подумаешь, что это, КГБ. Никакой вывески, только адрес: Портовая, 22.
    Я открыл тяжелую, массивную дверь и очутился в маленьком коридоре. Дверь за мной плавно захлопнулась. Я стал открывать дверь впереди. Закрыто. "Может быть, обеденный перерыв?", - подумал я и хотел выйти, но задняя дверь тоже не открывалась. Самому ее можно было открыть только с улицы. Я был, как в ловушке. "Ну и система", - подумал я, и в это время в стене с правой стороны, открылось маленькое окошко, которое сразу и не заметишь. Из окошка послышался голос: "Вам кого?"

    Я заглянул в окошко. Там все было сделано так, чтобы никого не было видно. Я молча сунул туда повестку. Голос мне сказал: "Ждите".
    А что же мне оставалось делать, когда не пройдешь ни вперед, ни назад. Через несколько минут дверь впереди открылась, и я увидел майора КГБ Рудницкого. Он был, примерно, одного возраста со мной. Худощав, высокого роста, широкоплеч. Я давно слышал о нем. Лет десять назад он был "механиком в автобусном парке" и работал с верующими. Но никто тогда не подозревал, что он был старшим лейтенантом КГБ. Он вошел в доверие к верующим, стал посещать собрания. Но однажды Рудницкий появился перед верующими в форме старшего лейтенанта КГБ и в качестве начальника отдела КГБ по борьбе с религией. Но сейчас он был уже майор.
    - Милости просим, - улыбаясь, сказал Рудницкий и провел меня в просторное помещение, которое находилось с левой стороны от входа. Это была "Ленинская комната", или класс для занятий. По всей комнате рядами стояли стулья, а впереди трибуна для выступающих. Я бегло взглянул на стулья и прикинул, что здесь работает человек пятьдесят. Рудницкий сразу заметил это.

    - А ты, не дурак, - сказал он, - Не успел войти, сразу вычисляешь, сколько нас здесь. Правильно, я тоже так сделал бы. Он положил на стол передо мной телеграмму.
    - Эта телеграмма не годится.
    - Почему?
    - Во-первых, она антисоветская, а во-вторых, это, внешняя политика, а внешней политикой занимается Министерство Иностранных Дел.
    - Чем же она антисоветская?
    - Тем, что вы призываете в ней молиться за тех, кто не имеет свободы вероисповедания.
    - Вы что, можете ответить за весь мир? Разве свобода во всем мире?
    - За весь мир - нет, но у нас - свобода.

    - В телеграмме не указано, что в Советском Союзе нет свободы вероисповедания, и чтобы молились именно за Союз.
    - Все равно, вы имеете в виду себя, - зевая, сказал Рудницкий.
    - Раз вы такой догадливый, значит, вы отлично понимаете, что у нас нет свободы, и поэтому не пропускаете эту телеграмму.
    - У нас разные понятия о свободе, - уже раздражаясь, сказал Рудницкий, - Мы считаем, что для вас свободы больше, чем достаточно, так что эта телеграмма никуда не пойдет. Она приложится к твоему будущему уголовному делу. Ну, ладно, - уже спокойно продолжал он, - теперь я хочу поговорить с тобой просто как человек. Знаешь, я рос в детском доме, без родителей. Отца моего расстреляли во время Сталина, но я не обижаюсь на советскую власть, потому что знаю, что отец не понял дух времени. Сейчас я работаю в системе, которая уничтожила моего отца. Сейчас, новое время, и я укрепляю эту систему и считаю ее самой справедливой. Я смотрел на Рудницкого и думал: "Какой страшный человек сидит передо мной. Они убили его отца, обокрали его детство, сделали его сиротой, а он стал наследником убийц и еще и гордится этим".

    - Вот, ты не был за границей, - продолжал он, - а я вот четыре раза был: в Японии, Америке, в Австралии и Канаде, и видел там и бездомных, и безработных, и голодных. А чего тебе здесь не хватает? Что вот тебе надо? У тебя хорошая квартира, машина, работа, все есть. Да, вы правы, все безработные и бездомные в тюрьме, и, нет проблем. А у меня все есть, и КГБ всегда рядом, и тюрьма всегда ждет.
    Я понимал, что он вызывает меня на разговор, чтобы ловить на слове.
    - Не хлебом единым жив человек, - ответил я, - Извините, у меня нет больше желания разговаривать.

    Наступил 1978 год. В Москве аресты следовали один за другим. Почти каждый месяц мне приходилось писать протесты в защиту кого-либо из арестованных.
    И, удивительное дело, за последние три года из нас никого не посадили. Власти, оставив нас, перенесли удар на правозащитное движение. Мы понимали, что когда КГБ расправится с диссидентами, то этим изолируют нас от Запада и от христианской мировой общественности, и тогда тысячные этапы верующих потянутся в лагеря. Но одно власти не учли и ошиблись: мы уже сами стали частью правозащитного движения, мы могли уже действовать самостоятельно. После каждого ареста в Москве Находкинский КГБ, несмотря на то, что мы были так далеко от Москвы, производил по десять-двенадцать обысков в день.
    [BREAK=Глава 10 Капитан Климов]

    Глава 10 Капитан Климов

    В один из февральских вечеров, часа через два после очередного обыска, мы с женой делали уборку в доме. Я подбирал с полу книги и расставлял их по полкам шкафа, а Зина возилась на кухне, убирая разбросанную посуду и продукты. В это время кто-то тихонько постучал в окно. Я открыл дверь. На пороге стоял Степанов. - Пойдем, - сказал он, - поговорить надо. К этому времени наши дома уже прослушивались. Мы вышли на улицу. Стоял морозный вечер, шел снег. Стоять во дворе и разговаривать было холодно, и мы пошли вниз по улице. Моя Люба нашла записную книжку кого-то из гэбэшников. По всей видимости, ее обронили, когда отбирали рукопись со стихами. Люба хотела сохранить эту рукопись от конфискации. Она незаметно взяла тетрадь со стихами, хотела так же незаметно выбросить ее во двор. Уже стояли сумерки. Люба вышла во двор, но во дворе стоял гэбэшник. Он увидел тетрадь, и набросился на Любу, чтобы отобрать эту тетрадь. Между ними завязалась борьба. На шум прибежал другой гэбэшник, капитан Климов, который руководил этим обыском. По-видимому, кто-то из них и обронил эту записную книжку. Мы не заметили, как подошли к дому Степановых. Через час я уже ознакомился с этой записной книжкой. Книжка имела семьдесят страниц. Ее содержание было трудно разобрать, так как часть информации была зашифрована цифровыми кодами, другая часть - стенографическими символами, несколько страниц были исписаны сокращенными словами. После беглого ознакомления стало ясно, что КГБ получает информацию от осведомителей из нашей среды.

    Я забрал записную книжку. Посмотрим, что будет дальше. Через несколько дней, поздно вечером, в окно дома Степановых кто-то постучал. Это был капитан Климов. Он был одет в рабочую одежду, и Степанов сразу не узнал его.
    - Владимир, мне нужно с тобой поговорить. Только, пожалуйста, не дома, твой дом прослушивается.
    - В чем дело?
    - Пожалуйста, отдай то, что ты нашел.
    - Как это понимать? Что я должен отдать?
    - Ты что действительно ничего не находил? Может дети что-нибудь нашли?
    - Что это за провокация? Какие находки? Какое прослушивание дома? Решили в разведку поиграть, что ли? Я прошу больше ко мне не приходить, и не хочу ни о чем говорить. Это - провокация.
    - Владимир, я прошу тебя, верни мне, что нашел, пожалуйста, ты же верующий. Я больше нигде не мог потерять, только у тебя в доме или во дворе.
    После этого Степанов, как мы и договорились, отослал его ко мне.
    - Кажется, Борис здесь что-то находил. Обратись к нему.
    На следующий день, вечером Климов уже ехал в автобусе со мной, когда я возвращался с работы. Он взглядом показал мне, чтобы я сошел с ним на остановке. Я вышел из автобуса, а он вышел не сразу, перед самым закрытием двери, так, что дверь его чуть не зажала. Он опять взглядом показал, чтобы я следовал за ним. Мы прошли метров сорок и завернули за угол дома. Это был безлюдный переулок.

    - Продай то, что нашел.
    - Что ты имеешь ввиду?
    - Не надо со мной играть, мне же Степанов сказал, что ты нашел.
    - Я тоже думаю, что нам играть не надо. Если хочешь, чтобы разговор был деловой, говори прямо.
    - Хорошо, ты нашел мою служебную записную книжку. Я предлагаю тебе за нее деньги, 300 рублей!
    - Мало.
    - 500 рублей!
    - Мало.
    - Сколько тогда?
    - Денег мне не надо. Помоги мне.
    - В чем?
    - Мне нужно знать, кто в нашей среде работает на вас.
    - Ты что, на предательство меня толкаешь? Я - офицер. Я присягу давал. Тебе одну услугу окажи, а ты шантажировать станешь, на всю жизнь запряжешь.
    - Мне надо совсем немного. Ты знаешь, верующие не обманывают, слово держат.
    - Вот, вот, я знаю, как ваши верующие слово держат.
    - Меня как раз такие и интересуют, которых ты знаешь.
    - Я присягу давал. Я не могу на это пойти.
    - Ты уже все равно нарушил свою присягу. Торгуешься со мной за свою записную книжку. Иди сдавайся.
    - Сдаваться не могу, тогда конец моей карьере.
    - Это дело твое. Не хочешь, не надо. Впрочем, я не прошу у тебя выдавать государственную тайну, она мне не нужна. Единственная просьба, выдай агентов из нашей среды. Вы же сами их презираете, потому что они предают своих же братьев, и готовы отправить в тюрьму любого. Я же знаю, что вы могли обещать им выезд за границу, деньги. А некоторых на чем-нибудь поймали и просто шантажируете, и люди из страха на вас работают. Если ты их выдашь, безопасность государства от этого никак не пострадает, а от тюрьмы кое-кого, возможно, спасешь.

    - Да, - задумчиво сказал Климов, - крепко ты взял меня за глотку обеими руками. Я твою биографию знаю. Одногодки мы с тобой. Могли в детстве в одном классе учиться, друзьями быть могли. А вместо этого друг за другом охотимся. Он замолчал. Я тоже молчал, давал ему выговориться.
    - Если откровенно, то это мне совсем неприятно воевать против тебя, против верующих. Я же все себе не так представлял. Я шел в КГБ, думал Родину защищать буду, иностранных агентов разоблачать, против мафии бороться, а тут, вот видишь, как получается. Ну, ладно, все-таки я подумаю.
    - Сколько нужно времени для этого?
    - Два дня, но мне нужна гарантия, что моя книжка никуда не попадет.
    - Гарантия - мое слово.
    Мы договорились встретиться в Южном микрорайоне, в лесу.
    - Как только сойдешь на последней остановке в Южном микрорайоне, - сказал я, - то двигайся по этой улице дальше, там, где кончаются дома, улица переходит в лесную дорогу,
    там я тебя увижу, и сам подойду.
    Мы договорились встретиться в два часа, но я пришел на полтора часа раньше. Я забрался на противоположный склон и оттуда стал наблюдать, как приедет Климов, привезет ли его машина КГБ или он приедет автобусом, нет ли засады. Все-таки было опасно вербовать агента КГБ, да и меня одолевали сомнения, может быть это провокация, может записную книжку подбросили, и тогда я могу получить уголовное обвинение, склонял к измене работника государственной безопасности, а это может кончиться расстрелом.

    Я сидел на склоне, скрываясь в кустах орешника, и осматривал окрестность, наблюдая в бинокль. Не заметив ничего подозрительного, я стал наблюдать за дорогой и за автобусной остановкой. Подошел автобус. Из него вышли несколько человек, которые не заинтересовали меня. Я снова принялся наблюдать за окрестностями, но не забывал просматривать и дорогу. Минут через двадцать подошел очередной автобус. Вышедшие люди разошлись в разные стороны, и только один пошел прямо по дороге. Я стал внимательно рассматривать его в бинокль. Это был Климов.
    Я пришел раньше, в целях безопасности, чтобы упредить неожиданности. Мне казалось, что я был готов к опасности, но когда я увидел Климова, который появился раньше, чем на час, мне стало не по себе. Он шел по накатанной машинами дороге, дошел до места, где дорога переходила в лесную, остановился, и вдруг сделал резкий прыжок от дороги, в кусты, и стал двигаться вдоль дороги, по кустам. Я понял, что он не хочет оставлять следы на снегу. Поднявшись наверх метров на пятьдесят, Климов остановился. Его закрывали кусты и деревья. Мне стало плохо видно его, но я, все-таки, рассмотрел в бинокль, что он прислонился к дереву и что-то достает из-под куртки.

    Мои нервы были напряжены. Одна догадка за другой проносились в голове. Что он достал из-под куртки? Автомат или обрез охотничьего ружья? Вместе с тем, у меня нарастало чувство, что я окружен со всех сторон. Инстинкт подсказывал мне уходить, пока не поздно, но здравый смысл говорил во мне, чтобы я был спокоен. Климов постоял минут пять, и не поднимаясь выше, двинулся вдоль склона. Теперь он что-то нес в руке. Я уже не сомневался, что он вооружен. Потом он снова остановился и вдруг скрылся в густом орешнике. Я потерял его из виду. Я был окружен деревьями, которые скрывали моего врага, и казались мне в этот момент враждебными. Морозный ветер гудел по верхушкам деревьев, не давая услышать шаги. Я взял себя в руки и стал снова внимательно осматривать местность. Я решил спускаться к дороге и, не выходя на нее, понаблюдать, что будет делать Климов. И тогда будет видно, встречаться с ним или нет. Я стал медленно спускаться, прячась в кустах и за деревьями. Мои ноги меня не слушались, в ногах появилась какая-то противная слабость. Усилием воли, я толкал себя вниз. Не доходя метров двадцать до дороги, я остановился и стал наблюдать. Климов посматривал на часы. Было двадцать минут третьего. Я решился на встречу. Вышел из-за деревьев и свистнул. Климов оглянулся и увидел меня. Я махнул рукой, чтобы он шел за мной. Мы немного поднялись по склону. Я остановился. Климов увидел у меня в руках бинокль и рассмеялся.

    - Извини, но я хочу обыскать тебя, мало ли что ты мог притащить сюда, может быть у тебя оружие.
    - Ну, обыскивай.
    Климов распахнул куртку. На шее у него висел бинокль. Теперь мы смеялись оба.
    - Ты принес записную книжку?
    - Неужели ты думаешь, что я отдам тебе твою книжку, не проверив информацию. Мало ли что ты мне сейчас наговоришь. Твоя книжка в надежном месте, никто, кроме меня, ее не может взять.
    - Хорошо, говори конкретно, что тебя интересует.
    - Мне нужна оперативная информация о нас. Что власти намерены делать с нами? Кто находится под угрозой ареста? Кто работает на вас из нашей среды?
    - О, сколько у тебя вопросов, а говорил только один. Смотрю я на тебя, Борис, и никак не могу понять, то ли ты фанатик, то ли авантюрист? Не обижайся, что я так говорю. Я имею ввиду, это с положительной стороны. Но, все-таки, это ненормально смотрится. У нас тоже свои убеждения, но мы работаем не только ради своих убеждений. У нас очень высокая зарплата, большие льготы, в конце концов, мы работаем за награды, за звания, за должности. А ты, за что? Я знаю, что ты не дурак, и знаешь против чего идешь, на пути какой машины ты становишься, и какая страшная эта машина, сколько людей попало под ее зубья, и следов, и памяти от них не осталось. В конце концов, она переломит и тебя. Ты об этом хоть думаешь? И думаешь, куда ты меня втягиваешь?

    - Вот, видишь, Алексей, ты сознаешь, что являешься одним из зубьев этой машины. Ты сам признал, что вас хорошо смазывают. Я знаю, что я могу попасть под зубья этой машины,
    но я делаю все, чтобы как можно меньше людей попало под эти зубья, а ты, наоборот. А награды здесь за эту работу я никакой не жду.

    Климов задумался. Долго смотрел себе под ноги. Иногда переводил свой взгляд на меня. И вдруг, сказал решительно:
    - Я тебе сейчас не в обмен за книжку скажу. Не подумай, что ты меня завербовал - страшно ненавижу это слово - а просто... я же тоже человек. Агентов из вашей среды я знаю не всех, а только тех, с кем работаю, но я дам тебе адрес явочной квартиры, куда приходят агенты. Их не так много, как вы думаете, ты увидишь это. Но, каждый агент имеет своих информаторов или же своих агентов влияния, которые не подозревают, что выполняют нашу волю и помогают нам. Через них мы узнаем информацию, распускаем слухи, которые нам выгодно в вашей среде. У каждого агента есть свой день и час, они работают по расписанию, и никогда не встречаются друг с другом, и не знают, что работают на одного хозяина.

    - Ты можешь назвать честных людей, а я буду их считать агентами. Давай сделаем так: когда ты выходишь на связь со своим агентом, который дает информацию, что в твоей книжке?
    - По четвергам. Мне нужно узнать от него, кто фотографировал разбитый дом Чуприной? Нам очень невыгодно, если эта фотография попадет на Запад. Я должен дать задание агенту, узнать об этом.
    - Значит, это будет через два дня. Направь этого агента к Патрушеву, и чтобы он был у Патрушева в пятницу вечером. Если он придет и будет интересоваться этим вопросом, я сразу после этого отдам тебе книжку.
    - Хорошо, - согласился Климов и продолжал, - по поводу арестов из вашей среды, я ничего не знаю. Вы все числитесь за Москвой, и только Москва решает, кого арестовать. Вы вышли из нашей компетенции. Если бы за границей о вас не знали, мы бы могли арестовать из вас любого на наше усмотрение. По поводу выезда за границу, списки всех, кто подал заявление на выезд по религиозным мотивам, имеются во всех ОВИРах, по всей территории Советского Союза, в каждой республике, в каждой области, в каждом городе, в каждом районе. И никто, кто значится в этих списках, не уедет ни под каким предлогом, ни по воссоединению семей, ни по израильскому приглашению, ни по какому другому. И, насколько я знаю, это будет в течение десяти лет.

    В этот промежуток будут выпускать только тех, кто нам нужен там, потому что, выпустив вас, Советский Союз этим самым признает, что у нас нет свободы вероисповедания.
    Климов замолчал, глубоко вдохнул морозный воздух, посмотрел вверх, потом по сторонам, на окружающие сопки. Он что-то еще хотел сказать, но не решался. Я не подталкивал его на это. Климов вдруг посмотрел мне в глаза:
    - Со мной связи больше не ищи и ни в коем разе не звони. В будущем, если будет важная информация, и я посчитаю нужной ее тебе передать, я найду способ, как это сделать. За все контакты с каждым из вас я обязан писать отчет. Я должен сообщать, для чего я встречался и о чем разговаривал. Знает ли кто о наших контактах?
    - Никто не знает.
    - А Зина знает?
    - Нет, и Зина не знает.
    - Запомни, если это выйдет, то это может погубить нас обоих.

    На следующей неделе мы уже знали нескольких агентов. Я сдержал свое слово, отдал записную книжку и больше не спрашивал Климова ни о чем, но он сам впоследствии оказал мне несколько услуг и давал информацию о планах КГБ.
    В июне 1978 года я собирался ехать на встречу с адвентистами. Они имели печать, а у нас не было своего печатного органа. Мы не имели ничего, кроме печатных машинок. В это время нас поддерживало уже свыше десяти тысяч христиан по всему Советскому Союзу, и нам просто необходимо было иметь свою печать. Я должен был встретиться с лидерами адвентистов в Москве и вести переговоры с ними по этому вопросу. В этот раз меня должен был сопровождать Тимофей Прокопчик, надежный человек, уже отбывший срок заключения в Советских лагерях, и, несмотря на то, что он был совсем молод, он уже был членом церковного совета.

    Я стал искать себе замену, чувствовал, что на свободе мне осталось быть недолго, и стал привлекать к делу, кроме Прокопчика, Сергея Онищенко и Виталия Истомина. Все они моложе меня, но все, люди надежные. Был разработан следующий маршрут: на машине нас должны были довезти до Партизанка, это в шестидесяти километрах от Находки. Там нас должен был ждать человек на перроне вокзала с билетами на поезд до Хабаровска. Мы должны были подъехать точно к отправлению поезда, взять у этого человека билеты и ехать в Хабаровск. В Хабаровске мы должны были купить билеты на самолет до Москвы. Это был другой край, он был не в компетенции Приморского краевого управления.

    За несколько дней до намеченной поездки ко мне на работу приехал Рудницкий. Прямо во время работы меня увезли в управление КГБ для допроса по делу Щаранского. Меня завели в кабинет. Там сидел Климов и незнакомый мне человек в штатском.
    - Старший следователь по особо важным делам подполковник Кузьмин, - представился он. Через два года Кузьмин стал моим следователем, а сейчас его интересовала информация о Щаранском.
    - Щаранского я знаю как честного, мужественного человека. Он - жертва КГБ. Вот и все, что я могу сказать о нем.
    - Так и записывать?
    - Так и записывайте.
    В такой форме мы препирались около часа. Кузьмин понял бессмысленность нашего разговора и сказал:
    - Мне телеграфировали допросить тебя по этому поводу. Я так и сообщу, как ты себя вел. Проведите его на выход, сказал он, обращаясь к Климову.
    Мы вышли в коридор.
    - Вызовите машину, пожалуйста, - сказал Климов дежурному в окошко.
    Гараж КГБ находится метрах в пятидесяти ниже по улице. Когда массивная дверь плавно захлопнулась за нами, Климов посмотрел по сторонам. Машина еще не подошла.

    Он тихо сказал:
    - Мы знаем, что ты собираешься ехать на встречу с адвентистами. Правда не знаем, как ты будешь ехать и зачем, но знай, что во всех аэропортах Приморского и Хабаровского края есть твоя фамилия и фотография. Кругом все блокировано. Это информация не из Находки, это информация от агентов из среды адвентистов. Если будешь лететь самолетом, то не ближе, как за Хабаровском. И еще предупреждаю, бойся Рудницкого. Это - зверь. Он способен на все, даже на убийство. Никогда не езди один. Я это не просто говорю.
    В это время подъехала машина.
    - Отвезите его на работу, - распорядился Климов. Я полностью изменил маршрут, не ставя никого в известность, чтобы в случае провала, никого не подозревать.
    Мы благополучно добрались до места, но встреча с адвентистами не состоялась. Они не явились в назначенное место. А через несколько дней я узнал, что у них начались провалы. У них было разгромлено несколько типографий, и начались аресты. Через несколько месяцев после этих событий был арестован их глава, Владимир Шелков, который через год погиб в тюрьме.
    Адвентистское подпольное движение почти прекратило свое существование. Климов был прав. Среди адвентистов было много секретных агентов КГБ, и даже зять Шелкова был завербован и был секретным агентом КГБ.


    Глава 12 Признание наемного

    Вернулся Крюков в зимовье какой-то необычный. От него сильно пахло водкой. Мы погрузили мясо, и Крюков попросил меня поехать с ним разгружать мясо и помочь ему взвесить, чтобы не обманули при оплате. Вечером мы двинулись в обратный путь. Мы ехали вдвоем на легковой машине, снова медленно продвигаясь по таежной дороге. Я был за рулем. За нами ехал грузовик. Прямо на дорогу перед нами выскочил олень.

    - Жалко мне всегда оленя хлопать, - сказал Крюков. Немного помолчав, посмотрел на меня, достал из-за пазухи начатую бутылку водки, зубами открыл пробку и прямо из горлышка сделал несколько больших глотков. Потом перевел дыхание.
    - Дай слово, что ты не проболтаешься.
    - В чем дело, что произошло?
    - Нет, ты сначала дай слово.
    - Ну, хорошо, даю слово, что не проболтаюсь.
    - Знаешь Рудницкого?
    - А почему ты за него спрашиваешь.
    - Сначала скажи: знаешь или нет?
    - Приходилось встречаться.
    - А я его знаю лет десять, в автобусном парке работали вместе. Он тоже большой любитель охоты, приходилось и на охоте бывать с ним. Лет пять назад он перешел работать в КГБ, и с тех пор я его не видел. А вчера пришлось повстречаться. Как только я приехал из тайги, чтобы вызвать грузовик, жена мне сказала, что я обязательно должен позвонить своему старому знакомому, с которым работал в автобусном парке, и дала мне телефон. Я не знал такого телефона. Позвонил. В трубке послышалось:

    - Дежурный слушает. Вам кого?
    - Я не знаю, мне дали телефон и сказали позвонить.
    - Как ваше имя?
    - Крюков Василий, - отвечаю.
    - О, минуточку. Я в курсе дела, не ложите трубку, - сказал дежурный.
    Через секунд десять раздался щелчок в трубке, и радостный голос заорал:
    - О, Вася, дорогой, это Толя Рудницкий с тобой говорит. Ты из дома звонишь?
    - Из дома.
    - Временем располагаешь?
    - Располагаю.
    - Никуда не уходи, сейчас за тобой машину пришлю, разговор есть.

    Минут через сорок за мной приехала машина, и еще через полчаса я очутился в КГБ. Рудницкий завел меня в свой кабинет, а может и не в свой, не знаю, достал из шкафа бутылку коньяка армянского, пять звездочек. Давно такого не пробовал. Рюмочки маленькие поставил, плитку шоколада на стол бросил. Баночку икры черной достал, пару кусочков хлеба положил. - Ну, Вася, садись, не стесняйся. Хочешь, шоколадом закусывай, хочешь, бутерброд с икрой делай, - сказал Рудницкий и разлили коньяк, но почему-то в три рюмки. Хлопнули мы по рюмочке. В это время и третий в дверях появился.
    - О, вы тут уже без меня начали, - говорит.
    - А это, начальник мой, - сказал Рудницкий. Начальник его мне руки не подал и имени своего не назвал, только подмигнул после рюмки. Мы разговорились, вспомнили, как в автобусном парке работали, как охотились. Потом Рудницкий вдруг спросил:
    - Ты Перчаткина знаешь?
    - А как же не знать, за две недели вон сколько с ним кабанов нахлопали.
    - Нахлопали, говоришь. А ты знаешь, с кем ты кабанов хлопаешь?
    - А что такое, почему здесь разговор идет о нем?
    - Да ты же с агентом ЦРУ охотишься.
    Тут его начальник бросил передо мной с десяток фотографий. Я взял одну, там ты сфотографирован, и по фотографии видно, что ты разговариваешь. Рядом с тобой человек невысокого роста, круглолицый, с усиками, лет сорок ему.
    - Знаешь, с кем он здесь стоит? Это, агент ЦРУ, под дипломата подделался. Его как шпиона недавно из СССР выслали.
    - А как его имя? - прервал я Крюкова.
    - Роберт, а фамилию забыл, как-то на "П".
    - Прингл?
    - По-моему, так.
    - Ну, рассказывай дальше, - сказал я Крюкову.
    - Взял я вторую фотографию. Там ты стоишь с каким-то длинным, на полголовы выше тебя. Лица его плохо видно, но тебя видно хорошо.
    - А здесь, - поясняет начальник, - Перчаткин встречается с агентом ЦРУ Хацаном. Он и сейчас в Москве работает, не выслали его еще.
    Этого я хорошо запомнил, Хацан его фамилия. А самое главное, еще ты сфотографирован со шпионом Щаранским, на скамейке вы вместе сидите.
    - Вот видишь, с кем ты связался, какие у тебя знакомства, - сказал начальник.
    Рудницкий в это время из кабинета вышел, двоих нас оставил.
    - Вот так-то дела складываются, - продолжал начальник.
    Налили мы еще по рюмочке. Начальник встал, к окну прошелся, спиной повернулся ко мне.
    - Скажи мне, Вася, несчастные случаи на охоте часто бывают?
    - Конечно, бывают.
    - А какие?
    - Ну, медведь порвет человека или под кабана попадет, неопытные и пострелять друг друга могут. Начальник замолчал, но ко мне не поворачивался, так и стоял спиной ко мне. Потом как-то не своим голосом произнес: - Вася, а ты человека убить можешь?

    - Как понять: человека убить? За что убить спросил я начальника. А он опять повторил:
    - Ты человека убить можешь?
    - Смотря за что и как, если будет за что, может и смогу.
    - Значит сможешь?
    - Да что ты ко мне привязался? Могу - не могу, какое твое дело?
    - Ну, Вася, надеюсь, ты меня понял, кого убить и за что убить. Надеюсь, что разговор этот останется между нами. В это время снова вошел Рудницкий.
    - Ну, Василий, пора и по домам. Машина тебя уже ждет у выхода. Если помощь нужна, обращайся. Нас стесняться не надо. А бояться нас только те, кто знают, за что нас можно бояться. Крюков опять достал недопитую бутылку водки и сказал:
    - После этого коньяка так беспрестанно и пью водку. Ох, и пакостно у меня на душе. Я, конечно, не верю, что ты агент ЦРУ. Какой из тебя агент? Я же тебя давно знаю, поэтому жалко мне тебя. Уезжай куда-нибудь. А если ты у них засветился, то грохнут они тебя. Ведь кроме меня, они, возможно, и другому предлагали.
    Крюков долго молчал. Потом его прорвало:
    - Кому предлагают, негодяи. А этот Рудницкий, проститутка гэбэшная, с кем спутал меня? С собою что ли? Если бы раньше я знал, я бы его сам завалил на охоте. Я же из староверов, а моих родственников они много угробили. Крюков вернулся в тайгу один. Я не мог охотиться. Охотились на меня.

    [BREAK=Глава 13 Вербовка]

    Глава 13 Вербовка

    1979 год был самым плодотворным, на мой взгляд, годом за время моей деятельности. Я написал несколько статей, разоблачавших законодательство о религиозных культах, принял участие в составлении и распространении обращения "30 лет всеобщей декларации прав человека", написал, основанное на документах, заявление в правительство и к общественности США, Канады, Австралии, Англии, ФРГ, Франции, Италии. Это заявление было озаглавлено "Призыв о помощи". Сделал несколько заявлений для иностранных журналистов. Тема у меня была одна: положение верующих в Советском Союзе. КГБ Находки к этому времени стал применять опыт работы, полученный в борьбе против адвентистов. Начались попытки массовой вербовки верующих. Для этого, по словам Климова, увеличили состав 5-го отдела КГБ.

    - Многих вербуем не с целью завербовать, а чтобы посеять у вас недоверие друг к другу, создать впечатление, что каждый из вас может быть нашим агентом, и чтобы за этим недоверием и подозрительностью скрывались наши настоящие агенты. Климов и на этот раз не обманул. Вербовали всех подряд.

    У нас было хорошее правило в церкви: каждый из нас обязан был, если имел контакт с КГБ, открыто объявлять об этом в церкви и рассказывать обо всем, что ему говорили, и что он отвечал, разоблачая этим самым действия КГБ, так как главное условие, которое требовали агенты КГБ, было молчать и никому не рассказывать об этой встрече.
    И если кто-то скрыл свою встречу с агентом КГБ один раз, к нему обязательно подходили второй раз, так как после первого и даже после второго раза, они не всегда прямо предлагали сотрудничать. Если кто-то скрывал эти контакты, они понимали, что дело имеют с трусом, что он их боится. Тогда они активно его обрабатывают, стараются еще больше запугать и открыто заставляют работать. Кое-кто, только после такой обработки, находили в себе мужество признаться о своих контактах с агентами КГБ.

    Пятый отдел КГБ пытался организовать работу так, чтобы каждый из нас доносил друг на друга, чтобы все были запачканы связями с КГБ. Как правило, за это они обещали выезд, они отлично понимали, что добровольно с ними сотрудничать никто не будет. - Ваш человек работает на нас в том случае, -объяснял мне Климов, - если он обязан нам и зависит от нас. Такие ситуации мы создаем сами. По новой методике работы против вас начальник управления КГБ дал указание в прокуратуру и милицию тщательно следить за верующими и членами их семей, особенно теми, кто добивается иммиграции. Если за кем-то будет замечено любое преступление или какие-то проступки, или ситуация, при которой можно сфабриковать преступление, то немедленно сообщать в КГБ и не трогать таких людей до его указания. Вот с такими людьми мы по-настоящему работаем и прорабатываем их. Чаще всего такие люди становятся нашими агентами. Мы вызываем их в КГБ, но не на явочную квартиру, так как в здании КГБ обстановка наводит на них страх. Сначала мы применяем метод запугивания и шантажа. Мы показываем картину таким людям, что будет сними, если мы их посадим по уголовной статье, и какой будет позор, если мы их разоблачим перед их единоверцами.

    Если человек сопротивляется, становится перед нами в позу, то тогда мы ему показываем фотографии, где он сфотографирован в кампании, которая его компрометирует, да и мало ли что можно на человека собрать. Когда нагоним на него страх, мы предлагаем свою услугу, то есть спасти от позора и от милиции. Таким людям мы предлагаем услугу за услугу. И услуга начинается с мелочей. Сначала мы у него спрашиваем: "У кого было собрание на прошлой неделе?". Некоторые сначала мнутся, не хотят говорить. Мы сами говорим: "Ну, что ты мнешься? Ведь собрание было у Бурлаченко. Правильно?". Он подтверждает: "Правильно". Через время он уже говорит, когда у кого будет собрание. Постепенно он рассказывает, кто говорил проповеди. Через время он рассказывает, кто и что в проповедях говорит, потом, что на братских делается, а потом уже мы решаем, что из этого агента сделать. Например, агента влияния, чтобы он на собраниях скандалы устраивал, помогал неугодных изолировать, слухи запускать, которые нам выгодно. Кроме этого, у таких людей мы развиваем чувство безнаказанности, чувство высокого покровительства над ними, и они уже сами не могут без нас. Они просто входят в азарт. Это, самые ценные агенты. Они уже работают не по принуждению. В апреле 1979 года по отношению ко мне тоже была предпринята попытка соблазнить меня сотрудничать с КГБ.

    Как-то я стоял на автобусной остановке. Около меня лихо остановилась "Волга" черного цвета. На переднем сидении с шофером сидел Рудницкий, а сзади Климов. Они оба вышли из машины.
    - Здравствуйте, Борис Георгиевич, вам придется проехать с нами, у нас есть дело, - сказал Рудницкий.
    - У меня тоже есть свои дела.
    - Свои дела ты сейчас оставь, есть дела поважнее.
    - Я сам решаю, какие дела для меня важнее.
    - Хватит полемики, я должен доставить тебя в одно место. С тобой хочет поговорить очень важный человек.
    - У меня нет времени, и я не желаю разговаривать с вашим важным человеком.
    - Ну, что ты будешь драться с нами? Мы же поможем тебе сейчас в машину сесть, я же приказы выполнять должен, - сказал, раздражаясь, Рудницкий. Климов все это время молчал, ему было как-то не по себе.

    Мне ничего не оставалось делать, как сесть в машину. Меня привезли в гостиницу "Находка".
    - В 88-ом номере тебя ждет очень важный человек, - сказал мне Рудницкий, когда мы вошли в лифт. Рудницкий открыл передо мной дверь, пропуская меня вперед. Когда я шагнул в комнату, дверь за мной захлопнулась. Я оглянулся, Рудницкого не было.
    Климов не стал и подниматься, он остался на первом этаже.
    В комнате на столе сидел человек. Он предложил мне сесть в кресло. Когда я сел, он встал со стола и стал ходить по комнате. Потом сказал:
    - Долго мы разговаривать не будем. Я прямо скажу тебе. Перед тобой, два пути, третьего в твоем положении нет.
    - Извините, кто вы такой? Я с инкогнито не разговариваю.
    - Полковник Вялков, - представился он и продолжал, -Первый путь - работать на нас. Подожди, подожди, - заспешил он, - выслушай до конца. Мы тебе не предлагаем кого-то предавать, секретов нам ваших не надо, мы их и так знаем, на это у нас есть другие. Мы к тебе давно присматривались. Ты молодой, достаточно умен и перспективен. У тебя есть авторитет. У тебя будет все. Птичьего молока мы тебе, конечно, не обещаем, но у тебя будет все, только нам нужно, чтобы ты говорил то, что нам нужно, и там, где нам нужно. За границу будешь ездить, если нужно, в епископа рукоположат, поможем, у нас есть такая возможность.

    - Вам недостаточно таких людей, как Петр Климентьевич Шатров из ВСЕХБ и Виктор Иванович Белых, которые говорят, что вам нужно и где вам нужно? Неужели я похож на них или когда-нибудь подал вам хоть малейший повод, что вы мне такое предлагаете? Вы оскорбляете меня своим предложением.
    - Тогда ты сам выбрал себе путь - ворота в лагерь.
    На этой же неделе то же самое произошло с моей женой.
    - Вы, Зинаида Ивановна, должны помочь своему мужу. У него сейчас два пути: или остановиться или путь в лагерь. Если не хотите, чтобы ваш муж оказался в лагере, то предупреждайте нас о всех его намерениях. Мы будем срывать все его намерения и этим сохраним его от тюрьмы. Подумайте хорошо и не спешите сказать "Нет".

    - Нет, - ответила Зина.
    КГБ не останавливался. Стали вербовать даже детей, чтобы они доносили на своих родителей. Это выяснилось после того, как некоторые из детей отказались ходить в школу. Когда родители стали настаивать, чтобы сказали причину, то выяснилось, что они и в школу ходить боятся и рассказывать боятся. Они были запуганы, но, все-таки, удалось узнать. В школе, прямо во время урока, детей вызывали в кабинет директора. Там сидел какой-то незнакомый им человек, которого они раньше в школе не видели. Этот человек задавал им самые безобидные, для начала, вопросы: "Как поживаешь? Где работает папа?". На следующей встрече спросил: "Заставляют ли мама с папой ходить в церковь? Если так, то им будет очень плохо".

    Детей приучали доносить на своих родителей и растлевали их с детства. Родители были возмущены. Было решено предложить детям, чтобы они сами написали, что с ними происходило. Через несколько дней таких писем набралось около сотни. Родители принесли и письма и фотографии детей. Было решено предать это гласности. Я понимал, что информация по поводу этого могла просочиться в КГБ, поэтому к этой операции готовились очень тщательно. У нас ни у кого, кто что-то мог сделать, не было почти никакой возможности пробиться в Москву. Мы решили послать брата Василия Патрушева, Иннокентия, без заявлений детей. Ехал Иннокентий открыто, чтобы сосредоточить на себе все внимание агентов КГБ. И они клюнули на это.

    Иннокентия тут же задержали в аэропорту города Владивостока, когда он шел на посадку в самолет. Его долго обыскивали под руководством подполковника Быкова и удивлялись, что у него ничего нет, что агенты дали ложную информацию. И тут Быкова осенила мысль. Его внимание привлек пакет конфет в бумажных обвертках. Он собственноручно стал развертывать все конфеты, бумажные обвертки стал рассматривать на свет и складывать их в аккуратную стопку. Конфетные обвертки он положил в свой портфель и сказал: "Это еще экспертиза проверит". Пока КГБ возился с Иннокентием, я был уже в Хабаровске и шел на посадку в самолет с чужими документами в кармане и с билетом на имя совершенно постороннего человека. Я тоже ничего не вез с собой, так как мне нужно было, во что бы то ни стало попасть в Москву. Кроме того, я не мог подвести человека, который дал мне свои документы. А в то же самое время моя жена с восьмилетним сыном садилась в скорый поезд "Владивосток-Москва". Она и везла детские заявления.

    [BREAK=Глава 33 Уроки Библии]

    Глава 33 Уроки Библии


    Вскоре нам удалось получить Библию. Зина приехала в Свердловск, связалась с не регистрированными баптистами. Им удалилось подкупить дубака по кличке Вася-тавда, и он передал мне продукты и Библию. Потом через этого дубака я получил еще две Библии и продукты. Дубак сильно боялся, потому что я числился за КГБ, но свердловские баптисты хорошо платили ему. Два раза при обыске у меня отбирали Библию. Оба раза я получал по пятнадцать суток штрафного изолятора. Женя с Валиком успели прочитать Библию. Они буквально впитывали ее в себя, обладая хорошей памятью.

    С третьей Библией мы решили поступать так: мы сделали тайник в лагерной библиотеке. Библиотекарь Сергей Гелик, бывший офицер, сам взялся хранить Библию. Желающих читать ее было много. Установили очередь. За этим следил Сергей. Когда кто-нибудь читал, то несколько человек наблюдали за дубаками. Если дубаки шли в библиотеку, то Библию тут же забирал и прятал Сергей. Месяца два кто-то выдал, где читают Библию. Как-то после работы мы сидели в библиотеке и беседовали. Мамедов читал Библию. Кто-то из наблюдателей крикнул:
    - Братва, дубаки бегут!
    Сергей исчез с Библией, а мы все уткнулись глазами в заранее приготовленные книги. Дубаки заскочили в библиотеку.
    - Всем оставаться на местах! Не шевелиться! Дубаки все перевернули, но Библию не нашли. Так до моего освобождения мы благополучно изучали ее. Может быть она и сейчас находится в библиотеке, передается по наследству и огнем спасительной истины освобождает духовных пленников.

    Жизнь в лагере шла своим чередом. Напряженная работа за миску баланды, беспокойный сон, слухи об эпидемии самоубийств.
    Месяца за два до освобождения я бежал в толпе штрафной бригады в умывальник. У входа в умывальник - там был и туалет - возникло какое-то замешательство. Потом заключенные снова один за другим стали заскакивать в помещение. Когда я подбежал к двери, то увидел, что все перескакивают через человека, лежащего на грязном цементном полу. Он хрипел. Изо рта у него шла пена, но никто не обращал на него внимания. Пальцы рук его шевелились, душа его была в нем и взывала о помощи. Хотя я много уже повидал в лагере, но был поражен безразличием заключенных. На вопрос: "Что с ним? Давно ли он здесь?", никто не ответил, никого это не интересовало. Тут подбежал старик Карпухин.

    - Что с ним?
    - Сам спрашиваю, никто не знает.
    - Будь с ним, - попросил я Карпухина, - А я - в больницу.
    - Хорошо, только давай в коридор его вытащим, а то затопчут его здесь. Видишь, как спешат быстрей умыться и, в столовую. Боятся остаться без баланды, а что человек умирает, всем наплевать.
    Мы потащили умирающего в коридор. Карпухин приговаривал:
    - Эх, до чего дожить пришлось, жизнь человеческая дешевле баланды стала. Эх, люди, люди, - всхлипывая, причитал Карпухин. На умирающего капали его слезы. Я вернулся с двумя санитарами. Несчастного унесли в больницу. На следующий день мы с Карпухиным пошли в больницу. Он лежал желтый, с заостренным носом. Глаза закрыты.
    - Может спит, - сказал Карпухин.
    - Нет, не сплю, - не открывая глаз, тихо ответил он.
    - Поговорить можно? Мы санитаров вызвали, а то бы тебе, конец, - продолжал Карпухин.
    - Ну и что? Кто вас просил?
    Мы с Карпухиным переглянулись. Все понятно, попытка самоубийства.

    Не открывая глаз он продолжал:
    - В петлю лезть страшно было, многих видел, снятых с петли. Страшные они после такой смерти. Выпил я каких-то растворителей, если бы вы не помешали, был бы я свободен. А зачем жить? Мучиться здесь еще семь лет под кулаками за баланду работать? Нет, это не для меня. А если освобожусь, кому я нужен? Нет, такая жизнь мне не нужна.
    Он постепенно впадал в истерику. С трудом мы его успокоили. Условились быть друзьями и приходить к нему. Мы поняли, он один, и не на кого ему опереться.
    Предложили ему поддержку.
    - Теперь мы тебе, как крестные отцы, в беде не оставим, - сказал Карпухин. Николай, так звали несчастного, впервые улыбнулся.



    Глава 34 Освобождение и последняя трагедия


    К освобождению у меня уже было много друзей в лагере. 18 августа 1982 года, в день моего освобождения, с утра в нашей казарме собралось много народу. Все подходили ко мне, пожимали руку. Кто благодарил за поддержку, как Николай, кто просто желал счастья, а те, с кем я встречался в лагерной библиотеке, шутили:
    - Жалко, что срок у тебя кончился.
    По лагерному радио сообщили: "Гражданин Перчаткин, явитесь на вахту!". Я пошел, оставляя новых друзей, оставляя казарму. Я не оглядывался, но чувствовал за собой сотни глаз.
    Вот я пересекаю лагерный двор. Из рабочей зоны выезжает трактор. Он тяжело тащит прицеп, груженный лагерной продукцией. Прохожу мимо какого-то заключенного, старика лет семидесяти. "И за что его здесь держат?", - подумал я. В это время трактор поравнялся со мной и со стариком. Старик безразлично смотрит на небо и вдруг, резко для своего возраста, упал под колеса тяжелого прицепа. Я что-то закричал от неожиданности и отчаяния. Мой крик утонул в страшном предсмертном крике старика. Трактор тут же остановился. Сбежались дубаки.

    Тракторист возмущался:
    - Штрибан (так звали в лагере стариков) под тележку сиганул, рассчитал, чтобы я не видел.
    - Перчаткин, не задерживайся! Тебя мать ждет за воротами, - крикнул дубак с вахты. Последняя, увиденная мною трагедия в лагере, последний окрик.
    С тяжелым чувством захожу на вахту. Дубак подает мне одежду, что передала мать. Я переодеваюсь, получаю документы. Ко мне подходит майор Малинкович:
    - Мне поручено поговорить с тобой перед выходом, так что приглашаю в кабинет.

    Он, как обычно, вульгарен и циничен. Да, это не тот еврей, каких я знаю. Среди каждого народа есть негодяи. Среди евреев я увидел их здесь, в лагере номер 10. И вот, я в кабинете у Малинковича. Кабинет на вахте у него обычный, небогатый, не такой, как в штабе лагеря. Здесь он принимает родственников заключенных, разные общественные комиссии.
    - Ну что, Перчаткин, мне поручено предупредить тебя. Все, что ты здесь видел, что слышал, что пережил, забудь. Если будешь об этом говорить или писать, то ничего доказать не сможешь, все это будет клевета. За клевету снова попадешь к нам. Опыт у тебя уже есть, ты знаешь, как наказывают за клевету на родину.

    После кабинета Малинковича я иду уже один, считаюсь уже свободным человеком. Я иду и вижу из окон второго этажа, как подъехали две тюремные машины. Из них стали выпрыгивать люди. Пригнали новый этап. Я остановился у окна вахты, смотрел на прибывший этап. Этапники двигались по лабиринту из колючей проволоки. Пройдет немного времени, кто-то из них приспособится, станет надсмотрщиком или бригадиром, кто-то попытается найти справедливость и попадет в штрафники, а кто-то будет ходить по лагерным помойкам и есть картофельные очистки. Будут и такие, для которых не откроются двери вахты. Вывезет их из ворот телега с впряженными людьми. Охрана на вахте сначала стальными прутьями проколет им пятки, может, притворился, и для уверенности пробьют череп заостренным молотком. Для таких это пропуск на свободу. А на лагерном кладбище над ним поставят колышек с дощечкой. Ни имени, никаких дат, только номер. Пойди потом мать, найди своего сына, или жена, мужа, или дети, отца.
    Я провожаю взглядом этап. Спины последних исчезают в ненасытном чреве лагеря.
    Последний раз редактировалось Николай; 05.09.2009 в 15:31.

  2. СКАЧАТЬ МОДУЛЬ КНИГИ ДЛЯ BibleQuote

    Создал его с разрешения Бориса Перчаткина.

    ----------------------------------------------------------------------------------

    НОВИНКА! ОГНЕННЫЕ ТРОПЫ-2. И ЕСЛИ Б НЕ СОКРАТИЛИСЬ ТЕ ДНИ...

    __________________________________________________ _______________________


    Хожу под сильным впечатлением от прочитанного - это было совсем недавно... Когда взяли брата Бориса, моему сыну был почти годик.
    Эти времена могут вернуться.

    Особенно отметил для себя противодействие советской власти, ведь и сейчас много ретивых, утверждающих, что всякая власть - от Бога и с ней нужно сотрудничать...
    Последний раз редактировалось Николай; 06.09.2009 в 02:27.

  3. Ветеран Совет Форума Аватар для igor_ua
    Регистрация
    12.11.2006
    Адрес
    Дикий Запад Украины
    Пол
    Сообщений
    11,865
    Записей в дневнике
    3
    Мне очень понравилось одно из современных высказываний Бориса Перчаткина. Так же на тему "Всякая власть от Бога". В одном интервью у него спросили: что посоветуете делать нам в Украине, что бы не вернулись похожие времена? На что он ответил: "Всякая власть от Бога. Вот и идите во власть". Мне очень понравилась такая трактовка. Раз власть от Бога - то разве плохо быть во власти? Нет, хорошо. Логично
    А книга очень хорошая. Бог избрал этого человека, и путь у него был очень тяжелый. И до сих пор даже в Америке многие его не воспринимают, "обзывают" политиком, а ведь во многом благодаря его страданиям (как и многих других верующих разных конфесий) они там оказались.

  4. Ветеран Совет Форума Аватар для igor_ua
    Регистрация
    12.11.2006
    Адрес
    Дикий Запад Украины
    Пол
    Сообщений
    11,865
    Записей в дневнике
    3
    Цитата Сообщение от Николай Посмотреть сообщение
    Особенно отметил для себя противодействие советской власти, ведь и сейчас много ретивых, утверждающих, что всякая власть - от Бога и с ней нужно сотрудничать...
    Да, вербовка происходила хитро. С использованием Писания, как и сатана, когда искушал Христа. И у тебя было 2 варианта: либо все хорошо - спокойно себе живешь, либо все плохо - преследования тюрьма и др..

  5. Да, Игорь, мы с женой читаем и просто восхищаемся братом Борисом - пусть говорят что угодно, но этот брат пишет правду.

    Особенно меня поражает, что это время было совсем недавно. Когда брат Борис вносил свою лепту в разоблачение советской системы, мы учились в университете, сдавали историю КПСС, научный коммунизм - а совсем рядом - тюрьмы, лагеря...


  6. Из личного письма:

    "Ещё существуют лагеря где мы сидели, некоторые бывшие дипломаты готовы дать интервью, живы ещё кое кто из участников событий, не только из нашей среды, а это Людмла Алексеева, Глеб Якунин, Анатолий Щаранский и другие.

    Но пройдёт ещё лет десять и всё - нас уже не будет, переписывай историю под таких как Радчук, ....., ....., ....., ..... и никто не возразит, ведь нас осталось не более десятка - измотаных, больных, замордованых, нищих - выкинутых на задворки. Это я ещё как - то сопротивляюсь, а остальные уже давно разуверились в человеческую порядочность и смирённо в забвении отходят. Но сегодняшнии хозяева жизни хорошо понимают, что нас осталось мало, мы нищие и по сему ни на какие проекты не способны... гебисткие прихвостни которые стояли твёрдо - каменной стеной за власть советов - взяли реванш, и продолжают процветать и и дурачить народ!"

  7. Новости от брата Бориса:

    =-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=
    От: Boris Perchatkin
    Кому: "Николай"
    Написано: 16 июля 2008 г., 5:46:18
    --====----====----====----====----====----====----====----====----====----===--
    Отправлено:14 июля 2008 г. 17:42:18
    Кому: Sasha Shans

    Привет Саша!
    Я прочел книгу Бориса! Хожу потрясенный, Я конечно тоже жил в СССР и многое слышал, видел, знал. Но подробности, мелкие детали, имена, лица вновь и вновь потрясают.Кстати о майоре Маленковиче я кое-что знаю. Его дочь живет в Израиле, я с ней общался, по её рассказам: Отца в 1986 или 1987 посадили на 6 лет, Дети брат и сестра стали наркоманами, брат умер, а Аня Маленкович "спрыгнула с иглы" занялась торговлей в Свердловске, Построили ресторан, но все рухнуло и она уехала в Израиль, когда отца посадили, воры в законе помогали семье, подкармливали, возили в санаторий. Отец вышел из тюрьмы очень подавленный и больной, начал писать книгу, но два или три года тому назад умер, по-моему рукопись есть у Ани, она говорила, что хотела бы выпустить книгу. Но мы общались не много, хотяу меня есть её координаты.
    Книга ОГНЕННЫЕ ТРОПЫ - это живой сценарий, хоть сразу снимай, (надо конечно подготовить технически) И Фильм получится , хоть прошло четверть века очень современным! Думаю жизнь заключенных и психология дубаков не очень изменилась за это время. Для док. съемок в России нужна очень сильная рука, В зоны и тюрьмы не пустят. Кроме того люди, фамилии которых названы в книге наверняка имеют еще какую-то силу, и могут мешать съемкам. Да и вообще вся система гнилая, коррумпированная, лицемерная и бесчеловечная осталась.
    Моя подруга сейчас устраивалась на работу, и не куда-нибудь, а на НТВ, была в налоговой, ее месяц мурыжили с простой бумажкой, и никакие угрозы, жалобы не помогают, бюрократы ждут взятки, разговаривают грубо по-хамски, менты на дорогах вымогают деньги и т.д. И всюду одно и тоже. Но неожиданно попадаются удивительные люди, помогут просто так бескорыстно, потому что - РОССИЯ!!!!!!!!!!!
    Очень хотелось бы познакомиться с Борисом. С уважением,Слава Зельцер

    Божьих благословений,
    Борис Перчаткин

    =-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=
    Последний раз редактировалось Николай; 14.11.2008 в 06:19.

  8. Новости от Бориса Перчаткина:


    "Мамонов дал согласие на участие в фильме на роль Василия Патрушева, или ещё какой положительной интеллектуальной личности. Только что говорил по телефону. Сейчас он и Зельцер рассматривают вопрос приезда на наш юбилей!"




    -----------------------------------------------------------------------
    От: Steve Zeltser
    Дата: 21 июля 2008 г. 21:29
    Тема: Re: Борис Перчаткин
    Кому: Boris Perchatkin


    Здравствуйте уважаемый Борис!
    Спасибо за письмо, книга действительно впечатляет, особенно правдой
    деталей, это как библия - не сочинишь...
    ...
    Я очень хотел бы поучаствовать творчески, т.к. тема свободы личности
    меня волновала, чуть ли не с 10-летнего возраста,
    И семья, где все старшее поколение репрессированы, и антисемитизм
    юга Украины, детство и юность в "закрытом" г. Николаев,
    все тел. всегда на прослушке, отцу предъявили записи за 6 лет,
    тщательно отобранные, когда хотели сфабриковать дело о передачи сек.
    сведений на запад и т.д.
    Видимо ваш фильм будет худ-документальным, с экспедицией в места
    заключения, тогда он несомненно поразит запад.
    Попасть в тюрьмы думаю и сейчас непросто.

    И все же, люди должны знать!

    Всего хорошего,
    Слава Зельцер
    Миниатюры Миниатюры -5673387-jpg  
    Последний раз редактировалось Николай; 24.09.2009 в 23:50.

  9. Цитата Сообщение от Николай Посмотреть сообщение
    Да, Игорь, мы с женой читаем и просто восхищаемся братом Борисом - пусть говорят что угодно, но этот брат пишет правду.

    Особенно меня поражает, что это время было совсем недавно. Когда брат Борис вносил свою лепту в разоблачение советской системы, мы учились в университете, сдавали историю КПСС, научный коммунизм - а совсем рядом - тюрьмы, лагеря...
    а ведь ничего не кончилось, всё продолжается и как было и раньше так и сейчас множество "тайных учеников" помогают властям в уничтожении верующих. как много голосов слышно что в бывшем СССР свобода вероисповедания, свобода собраний и многое другое, да и сам Николай не раз высказывался на этом форуме в таком тоне о состоянии верующих в Беларуси, за пять лет на этом форуме я много повидал таких помощников.

  10. R.I.P.
    Регистрация
    11.12.2006
    Адрес
    СССР, Ленинград
    Пол
    Сообщений
    5,626
    Какой-то солженятиной попахивает. Только Исаич из себя проповедника не строил.

    Когда его увели, Борис сказал: "Я сейчас сажусь на "коня", проеду по тюрьме". Он написал записку, привязал к гвоздю, просунул в решетку и опустил на первый этаж. - За наседок по телефону никогда не узнавай, только на коня садись, - учил он меня, - По первому этажу конь уже гуляет. Сейчас надо на третий, четвертый, пятый и шестой запустить. Восемь-пять, восемь-пять, - закричал он, - подгоните коня в пять-три.
    Не совсем понятно кто такой Борис, но судя по всему - авторитет. Авторитет никогда не гоняет коней. Есть коневоды и есть замковые, которые в случае чего устраивают перед дверью свалку, чтобы охране не достался конь.

    Извините, но очередная попытка наговорить плохого про СССР, кровавую Гебню и КГБ-шных палачей.
    Чего человеку не жилось спокойно?
    В Тайланде оскорбление короля карается суровым наказанием вплоть до полного летательного исхода. И никто не сопротивляется. Потому что никому в голову не придёт оскорблятством заниматься. Тут же человек сознательно оскорбляет существующий строй, проповедует чуждое обществу учение, то есть сознательно нарушает законы и потом пишет, о том как же ж с ним жестоко обошлись. Что заслужил - то получил. А тюремные нравы ох как суровы.
    И не надо оскорблять Родину-сиську. Не было бы её и её молока - помер бы ещё во младенчестве.

  11. Ветеран Аватар для relax
    Регистрация
    22.06.2007
    Адрес
    Харьков
    Пол
    Сообщений
    2,174
    Записей в дневнике
    1
    Цитата Сообщение от YouПитер Посмотреть сообщение
    ...
    Не совсем понятно кто такой Борис, но судя по всему - авторитет. Авторитет никогда не гоняет коней.
    Перчаткин был "политическим", а точнее религиозным сидельцем. Никаким "авторитетом" он не мог быть в принципе. Так что избавьте нас от Ваших фантазий

  12. Последний раз редактировалось Николай; 06.09.2009 в 02:21.

  13. Цитата Сообщение от relax Посмотреть сообщение
    Перчаткин был "политическим", а точнее религиозным сидельцем. Никаким "авторитетом" он не мог быть в принципе. Так что избавьте нас от Ваших фантазий
    в книге описано как Перчаткин (Борис) сидел в одной камере с тезкой Борисом. и очевидно это о нем и вопрос.
    Если согрешил, то покайся и продолжай идти вперед. Следи за своими путями, и помни, что Господь приготовил тебе силу... <><

  14. Завсегдатай Аватар для Ines
    Регистрация
    01.02.2005
    Адрес
    Рига
    Пол
    Сообщений
    961
    Борис Перчаткин на Инвиктори:
    Борис Перчаткин

    Читать коментарии о себе - дело забавное и не совсем весёлое в моём сегодняшнем положении. Вот и не выдержал я, благодоря кое каким каментом, - от незнание сути дела, и решил сам кое что пояснить:
    В Америке я не пользовался ни какими программами, ни фондами, ни деньгами пожертванными на дело Божие - лично для себя. Я работал - сначало убирал супермаркет. Потом работал электрикам на судоремонтном заводе. В 1994г приобрёл клинер-бизнес, заработывал до восмидесяти тысяч в год. С 1998г по сей день издол свою книгу в трёх изданиях на русском и одно издание на английском, на этом я имел двести пятьдесят тысяч. Вот за счёт этого я жил и осуществлял свою деятельность. Покрывая расходы работы своей организации, а это офис в Москве комуникации со странами СНГ. Оплата кореспондентов. Расследование и збор информации о преследованиях за религиозную деятельность. Издание и переводы на английский обзоров по СНГ. Поездки в страны СНГ. Два года содержоние агенства при Американском посольстве в Москве, по консультации на предмет статуса беженца, Поездки в Вашингтон Д.С. Оплата приезда свидетелей преследований. Оплата гостиниц. - Всего не перечислить.Но! я не искал благодарности за свою деятелность от людей, (Мне не нужны и чужды аплодисменты) Я не искал выгоды от своего положения, принцыпиально не брал ни какие, - ни от кого ГРАНТЫ, (эти предложения сыпались со многих мест) чтобы их потом отрабатывать и быть зависим., а быть зависимым - это значит - лгать в угоду гранто дателя. То-есть быть не христианским правозащитником, а - кривозащитником. Пройти такой крестный путь и угождать гранто дателям - простите, это не для меня, - хоть считайте меня сумашедшим.Зато меня нельзя упрекнуть (Хотя некоторые по своему невежеству это делают) Что я работаю на Госдеп США. Я работаю и работал для дело Божьего там - где меня поставил Бог! Но! Я, не имел лишних денег купить медицинскую страховку! Мой официальный доход (Парадокс для некоторых) не позволяет мне иметь государственную страховку, а не официально я - просто нищий - я всю жизнь, росточал что имел - на дело Божие, а не зарабатывал на деле Божием и считаю это кащюнством. Я как и Апостолы и сам Христос не имею своего дама, а живу по принцыпу Апостола Павла: "Подрожайте мне ,как я Христу!" Не имея своего дома, езжу на машине Хонда1988г. - подаренной два года назад Михаилом Кастэнко.
    Но я благодарен Господу за честь которую он мне оказал - быть в первых рядах сражающихся с силами зла - во славу Господа. Он дал силы не прогнуться перед Империей Зла. Сейчас все говорят: - Бог сокрушил бозбожную власть и доровап христианам свободу! Да это так, но Бог удостоил меня чести быть непосредственным участникам этой Божией войны, а затем Бог удостоил меня прославить его через узы! Пройти круги Ада! Потом пройти унижение, и от кого! - От Иуд и стяжателей захвативших власть в церквях! Благодоря этим Иудам и стяжателям и произошло - то что произошло. Но дай Бог мне пройти и это. Надеюсь на милость Господа.

Похожие темы

  1. К. Преображенский. КГБ приезжает с нами
    от relax в разделе История Церкви
    Ответов: 12
    Последнее сообщение: 28.07.2009, 23:55
  2. Борис Перчаткин. Гонения на верующих в СССР и Росиии
    от Николай в разделе Свидетельства
    Ответов: 1
    Последнее сообщение: 02.02.2008, 15:52
  3. Ответов: 0
    Последнее сообщение: 02.02.2008, 04:24
  4. Скончался первый президент России Борис Ельцин
    от Tuareg в разделе Новости : События в Мире
    Ответов: 40
    Последнее сообщение: 01.05.2007, 02:14
  5. Господствующая Церковь
    от Николай в разделе Церковь в современном мире
    Ответов: 2
    Последнее сообщение: 07.04.2007, 06:52

Ваши права

  • Вы не можете создавать новые темы
  • Вы не можете отвечать в темах
  • Вы не можете прикреплять вложения
  • Вы не можете редактировать свои сообщения
  •